День выдался на редкость паршивым.

С утра, еще перед рассветом, взорвалась при старте ступа Бабы Яги, отправив хозяйку по баллистической траектории в направлении Лысой Горы. Несчастная женщина, которая и без того намучилась от одиночества и невежливых странников, ударилась в слезы и решила на этот раз непременно погибнуть. Но Амулет Неуязвимости зацепился за новую кофточку, связанную всего пятьдесят лет назад, и выбросить его без ущерба для кофточки было никак невозможно.

Соловей-разбойник, которого взрывная волна смела с дерева, сонно присвистнул. Это изменило курс старушки, так что через несколько секунд она со всего маху грохнулась в фундамент замка Кащея Бессмертного. Образовалась брешь.

Кащей считал себя бескорыстным человеком. Но когда несметные богатства хлынули из подвалов прямо в море, он взвыл подобно десятку мифических сирен и побежал вешаться. Ни к чему хорошему это не привело: по причине бессмертия Кащей не смог задохнуться и проболтался на веревке полдня, а потом его снял пришедший с ревизией сотрудник налоговой инспекции.

Ревизия оказалась неудачной: подвалы к тому времени опустели.

Упавшие в море драгоценные камни, золото и Бабу Ягу проглотила рыба-кит. Под тяжестью сокровищ морское чудище стало тонуть, и только бурчание в животе заставило его в конце концов отрыгнуть непотребную пищу.

Бурчала Баба Яга: история нравилась ей все меньше.

Извергнутые из желудка рыбы-кита, несметные богатства обрушились дождем на столицу. Царевич Иван, допоздна боровшийся с зеленым змием и потому смертельно уставший, проснулся от страшного грохота. Застонав, он повернулся на бок и долго пытался понять, с какого перепугу полез вчера в болото целовать лягушек. До него не сразу дошло, что жена, Василиса Премудрая, с плачем рассуждает о неблагоприятных метеоусловиях и о девальвации бумажных денег.

После необычного града население столицы высыпало на улицы – собирать сокровища и пришибленных. Дети играли цветными камушками. Какой-то мальчик втолковывал разношерстной компании сверстников, что, в отличие от светового джедайского меча, рубиновый лазер можно соорудить на самом деле.

Тут город накрыла тень. Огромный дракон, разбуженный воем Кащея, прилетел из каких-то далеких земель и учуял запах сокровищ. Жадная импортная тварь стала изрыгать огонь, сжигая все подряд. Возникла паника, люди бросились врассыпную. Однако даже в этой сутолоке кто-то не преминул заявить, что сирены всегда предупреждали о воздушной тревоге. В благодарность за своевременную информацию умнику дали по шее.

Приполз Горыныч – посмотреть, что за шум. Увидев на исконно своей территории злобствующего конкурента, он с яростным криком ринулся в бой.

Мощный бронированный дракон всего за несколько минут откусил Горынычу голову и вернулся к нагнетанию панических настроений. Но он не знал здешних особенностей.

На месте откушенной головы у Горыныча тут же выросло две. Коварный змей тихо подполз к конкуренту и сразу двумя пастями цапнул его за хвост.

Дракон едва не умер от сердечного приступа. Развернувшись, он кое-как откусил противнику новые головы. Однако на их месте выросли четыре. Бой продолжался.

Давешний мальчик меланхолично заметил, что если Горыныч поддерживает хотя бы шестнадцатибитовую адресацию, то царству грозит экологическая катастрофа от избытка откушенных голов. Это наблюдение вызвало новую волну паники. Люди бросились во дворец.

Между тем Баба Яга пробила собой крышу и упала в постель к старому царю. Спросонок тот заорал не своим голосом: ему почудилось, что в наказание за какие-то грехи небеса вернули покойную жену. Яга, пытаясь обнаружить свои добрые намерения, приказала ему заткнуться, но это возымело прямо противоположное действие.

В спальню вломился Кащей. Он начал потрясать кулаками и твердить, что государство пустило его по миру. За окнами народ скандировал: «Долой супостатов!» Потом забрел Иван-царевич, что-то бормотал о стрельбе из лука и принципе неопределенности.

Доведенная до отчаяния, Баба Яга пустилась на крайние меры. Из мешочка на поясе она достала засушенных пауков, хвосты от ящериц, красный порошок и целую кучу других принадлежностей для колдовства. Смешав нужные ингредиенты, Яга произнесла заклинание.

В тот же миг крышу над спальней окончательно продавил космический корабль. Царь перестал орать и возбужденно заявил: если бы инопланетян не существовало, их следовало бы придумать!

…Последними на борт погрузились дракон с Горынычем. Они еще покусывали друг друга, но, объединенные общей целью, с надеждой смотрели в будущее.

***

Человек, хихикая, перечитывал текст на экране. Он пока не знал, что лучше писать добрые сказки с осмысленным юмором.

На лужайку за окном бесшумно садился космический корабль.

На дворе наступили сумерки. Из приоткрытого окна веяло майской вечерней свежестью и сладковатыми ароматами цветения. В ветвях огромного каштана заливалась какая-то птичка: её пение казалось особенно мелодичным на фоне безмятежной тишины. Если прислушаться, можно было различить невнятные голоса прохожих и отдаленный шум города, – но я не прислушивался. Мое внимание полностью съедал текст на экране.

Резкий запах серы коснулся носа, проник в лёгкие, вызвал мимолетную тошноту. Мысленно выругавшись, я потянулся закрыть створку. И замер.

У окна воздух был чище. Это значило, что отвратительный запах тянется откуда-то из недр моей квартиры.
Может, с лестничной площадки?

Я обернулся и шагнул прочь от стола. А в следующий момент судорожно обхватил спинку кресла, пытаясь остановиться и сохранить равновесие.

Прямо передо мной, посредине комнаты, стоял он.

– Добрый вечер, – произнес мой посетитель, сопровождая приветствие вежливым кивком.

Света от монитора было достаточно, чтобы рассмотреть тёмный деловой костюм и белую рубашку с темным же галстуком. Мне на ум почему-то сразу пришло сравнение с мелким бизнесменом. Только у незнакомца из тщательно расчесанных волос торчали маленькие рожки, а из-под брюк вместо туфлей выступали лакированные копыта.

– Э… – сказал я.

– У меня к вам небольшой разговор, – пояснил незнакомец. Окинув взглядом комнату, он шагнул ко второму креслу. – Разрешите?

– Присаживайтесь!

Вырвавшийся из моего горла звук был хрипловатым и грубым. Незнакомец, который до этого двигался с чрезмерной осторожностью, как по команде рухнул в кресло.

– Простите, если нарушаю ваш… – забормотал он.

Я попытался взять себя в руки. Хорошо ли орать на гостей, даже если они незваные?

– Вы явились из ада? – спросил я более спокойным тоном. По крайней мере, незнакомец не собирался пожирать меня прямо сейчас. Или тащить в геенну огненную. Он выглядел для этого слишком… цивилизованным.

На мой вопрос посетитель закивал:

– Да, да! Прямо оттуда. И у меня к вам дело.

Я присел на подлокотник кресла, за которое держался.

– Рассказывайте.

Черт смутился.

– Ну, собственно, рассказывать особенно нечего. Я хотел бы, если это вас не очень затруднит, купить душу.

– Мою?

– Да-да, вашу. Если бы речь шла о душе вашего соседа, я бы обратился напрямую к нему. В таком деле – уж простите, я целиком верю в вашу порядочность, но… – никак нельзя полагаться на посредников.

– А… почему именно мою? Почему вы и в самом деле не обратились к соседу?

Черт сделал неопределенный жест кончиком длинного и тонкого хвоста.

– Видите ли, у нас не принято покупать души кого попало. Традиция. Вы же, как человек творческий, нам вполне подходите.

– Творческий… – хмыкнул я и невольно оглянулся на монитор.

Белый, на две трети заполненный лист текстового процессора. Курсор лениво помигивает в конце оборванного предложения. Странные, напыщенные слова… даже не верится, что сам же несколько минут назад выстукивал их на клавиатуре.

– Тогда вы бы лучше обратились к кому-нибудь известному, – предложил я, вернувшись взглядом к собеседнику. – Или, по крайней мере, к кому-нибудь талантливому. Какой вам прок от меня – честолюбивого бездельника, который второй год не может закончить маленькую и весьма посредственную повесть?

Тут меня осенило:

– Или?.. Ну конечно! Теперь понимаю. Вы предлагаете обменять душу на талант и прижизненную славу!

Глаза моего собеседника забегали.

– Гм, ну…

– Говорите! – потребовал я, стараясь придать голосу необходимую твердость.

Черт вовсе сник.

– Видите ли, известные люди склонны оценивать свою душу чересчур дорого. Мы у них больше не покупаем.

– Чего? Разве вы не готовы покупать за любую цену?

– Конечно нет.

Некоторое время тишину в комнате нарушало лишь жужжание компьютера.

– Но что же вы предлагаете? – наконец не выдержал я. – Как насчёт славы?

Мой собеседник покачал головой:

– Увы, нет. Себестоимость славы очень велика.

Он собирался вновь замолчать, но под моим хмурым взглядом продолжил:

– Вы должны понять наши затруднения. Численность населения неумолимо растет, особенно в последние годы. Вам, наверное, известно, что на Земле сейчас проживает больше шести миллиардов человек. Из них девяносто девять процентов попадет к нам, в ад. Представьте, каких затрат стоит одна лишь аренда пространства! А закупка оборудования для организации пыток! А найм дополнительной рабочей силы!

Черт вздохнул. В этот миг я даже захотел пожалеть его, однако спохватился.

– Теперь вы меня вовсе запутали. Если у вас так много проблем с лишними душами, зачем покупать ещё? Разберитесь сперва с теми!

Во взгляде собеседника появилась тоска.

– Это наша обязанность. Ежегодно хотя бы по одной… Эх, да что говорить! Это же искусство! Штучная работа!

Казалось, вот-вот – и мой посетитель разрыдается. Чтобы вернуть его в деловое русло, я спросил:

– Хорошо, что вы предлагаете?

Черт поднял на меня удивленные глаза.

– Конечно деньги! – заявил он, украдкой смахнув слезу. Затем поерзал в кресле и добавил: – Ну, не слишком много. Мы ведь существуем исключительно за счёт дотаций.

Я задумался.

– Скажите… Вы пришли ко мне с таким… предложением. Значит ли это, что я безгрешен и должен попасть в рай?

– О, дьябло мио, конечно нет! Вы почти наверняка отправитесь в ад, как и подавляющее большинство живущих. Все вы грешники, – черт неожиданно хихикнул и потер руки.

Это меня разозлило.

– На вашем месте я бы не веселился. Лишние души означают новые затраты, а вы и так концы с концами не сводите. Сами говорили.

Собеседник снова помрачнел, бросив на меня уничтожающий взгляд, но я продолжил:

– Вообще это ваше нагромождение нелепиц очень трудно понять неискушенному разуму. Зачем покупать товар, который некуда девать? Зачем платить за то, что в конечном счете получишь даром?

Враждебность гостя была лишь мимолетной. После моих слов он промямлил:

– Это искусство. Штучная работа. Вы не понимаете…

– Не понимаю. Вам бы все силы бросить на то, чтобы уменьшить поток грешников, а вы забавляетесь. Дотации разбазариваете. Переливаете из пустого в порожнее. Даже догадываюсь, почему. Дедовские методы. Работаете по старинке, не в силах приспособиться к изменившимся обстоятельствам.

Черт насупился, но слушал. Затем буркнул:

– А что делать? Выхода все равно нет.

– Выход есть всегда! Вы в курсе собственных дел, вам и решать, что куда повернуть. Да вот, к примеру, можно ведь покупать не греховность, а праведность. Заключайте контракт на то, чтобы душа к вам гарантированно не попала. Это, между прочим, тоже штучная работа!

Гость почесал в затылке.

– Не представляю, чтобы за деньги можно было купить праведность. Это по меньшей мере сложно.

– А вы хотели лёгких путей? – я теперь расхаживал перед собеседником. – Думаете, вашим предкам всё досталось за так? Им тоже приходилось бороться с трудностями, налаживать систему. Разве вы в чем-то хуже?

Черт приосанился.

– Тогда вам не понадобились бы дотации! – увлекшись, рассказывал я. – Вы бы честно использовали средства, которые иначе ушли бы на аренду новых площадей и тому подобное.

Вероятно, мои слова задели в госте какую-то струнку. Он просиял и, вскочив, пожал мою руку:

– Да-да! Над этим непременно следует подумать! Любопытная идея!

В следующий миг комната опустела.

Я вернулся к столу. Сел в кресло, глядя на летящие по экрану точки.

Потом накатило чувство нереальности произошедшего.

Это я в самом деле разговаривал с чертом? Или успел задремать за работой? Мало ли, какая чушь в голову залезет, когда увлечешься…

Потянувшись через стол, я высунулся в окно и сделал несколько глубоких вдохов. Прикрыл створку.

Нет, серой все-таки воняет!

Позже я обнаружил ещё одно подтверждение необычному визиту. На полу возле кресла, в котором сидел гость, покоился лист бумаги.

Это был оформленный по всем правилам бланк купли-продажи души. Кто-то уже вывел красивым почерком мое имя и дату; поле «для подписи» манило своей пустотой. Я пробежал документ глазами и хмыкнул. Потом фыркнул. Потом захихикал. Потом с возмущением отбросил лист прочь.

В разделе «Цена» стояло: «$2.05 по местному курсу. Эквивалент в золоте или серебре не предусмотрен».

Продать душу за 2 у.е.? Да разве кто-нибудь на такое согласится? У них там, в аду, все точно спятили!

Договор я после недолгих размышлений предал огню. Ну, уникальный образчик с гербовыми адскими печатями и золотым тиснением. А что с ним делать? Кому-нибудь покажу – не поверят. На память? Такое не забывается. Да и хранить опасно: ну-ка, переберу лишнего и решу покуражиться, подписать дурацкую бумагу?

Правда, черт говорил, что это особого значения не имеет.

Наконец, решительно отказавшись от мысли потянуть время еще немного, священник зашагал к сидящему.

– Могу ли я вам чем-нибудь помочь? – спросил он с вежливым участием в голосе.

– Что? – прихожанин непонимающе уставился на него, затем, несколько раз моргнув, взглянул по сторонам. Пустой полутемный зал говорил сам за себя, так что когда сероватые выцветшие глаза вернулись к священнику, в них уже было понимание. – Простите, – пробормотал незнакомец, – я не хотел вас задерживать. Не хотел… Случайно вышло. Простите.

Он встал с явным намерением немедленно удалиться.

– Я не тороплюсь, – мягко заметил священник. – Это место, – он обвел руками зал, – где мирские суеты отходят на второй план. Здесь мы можем успокоиться, подумать, прислушаться к голосу своего сердца. И тогда, быть может, мы услышим Его голос.

Непонятно, что остановило незнакомца – приятно-успокаивающая манера священника говорить, или же смысл сказанного. Тень давешней задумчивости на миг вновь преобразила черты, углубив морщины на лбу и придав глазам отсутствующее выражение.

Морщины, подумал священник. Они многое говорят о нас. Печать прожитой жизни. Они делают лицо человека, который часто дарил другим свою улыбку, приветливым, а лицо неудачника – угрюмым… Он мало улыбался.

– Вы… вы в чем-то правы, – тихо произнес незнакомец. Его взгляд теперь блуждал по залу, не останавливаясь на собеседнике. В приглушенном свете даже скромные достоинства церквушки – несколько образов, написанных со вкусом, золоченые рамы, лепная отделка под куполом, – были едва различимы, однако прихожанин, кажется, и не стремился что-нибудь увидеть. Он просто избегал… или не мог смотреть прямо.

Странная привычка.

А может, этот мечущийся взгляд выдает внутренние терзания, вдруг подумалось священнику. Может, именно сейчас человек передо мною нуждается в какой-то моральной помощи, поддержке? Много ли нам надо… смерть близкого – и мы уже выбиты из колеи. Знать бы…

Он остро почувствовал отсутствие опыта. В свои двадцать восемь парню уже приходилось сглаживать всевозможные семейные конфликты, венчать и отпевать, принимать исповеди, вести службы в собственном приходе, – но он по-прежнему не считал себя достойным своей должности. И по-прежнему робел перед людьми намного старше себя.

– Я зашёл сюда впервые, – тем временем продолжал незнакомец. – Наверное, случайно, но…

Пожав плечами, он не договорил.

– В нашей жизни едва ли найдется место для случайности, – проговорил священник, желая хоть чем-нибудь заполнить паузу.

– Да, наверное, – согласился незнакомец.

И снова – навязчивая, неуютная тишина.

«Так дело не пойдет, нужно собраться», – подумал священник, тайком изучая собеседника. Невысокого роста, худой, в возрасте где-то за пятьдесят, тот производил странное впечатление. С одной стороны, в нём как будто проступали черты некоего чиновника, или типичного «маленького человека». С другой… Маленькие, замотанные чиновники так не одеваются – дорого, и в то же время скромно, неброско. Если бы не бегающий взгляд…

– Раньше я считал себя атеистом, – незнакомец криво улыбнулся, – но теперь, видите… Впрочем, я все-таки пойду.

И он действительно направился к выходу.

– Простите, – окликнул его священник после секундного колебания.

– Да? – незнакомец застыл, не поворачиваясь.

– Вы идете в город пешком?

– Да. А как вы узнали?

Священник улыбнулся:

– Очень просто: на стоянке не осталось автомобилей. Там автоматически выключается свет, и тогда снаружи становится темнее.

– Хм, верно, – голос незнакомца звучал приглушенно. – Я как-то не заметил… Значит, и вы…

– Пришел на своих, – подтвердил парень. – Я не пользуюсь автомобилем. Так что, если не возражаете, составлю вам компанию.

Пауза. Молодой священник, пытаясь освободиться от чувства неловкости, переступил с ноги на ногу. Может, предложение было нежелательным, и сейчас незнакомец ищет повод для отказа?

– Если… – собравшись дать задний ход, начал парень, но, словно прочитав его мысли, прихожанин сказал:

– Нет, почему же… Пойдемте.

Вечер встретил их холодной свежестью, нечастой для этих широт. Прихожанин ссутулился и плотнее запахнул длиннополый плащ.

– Зима… – буркнул он, чуть повернувшись к собеседнику. – Не торопится уходить…

Странно, но в этом обычном замечании о погоде парню послышалась такая тоска, что он поперхнулся приготовленными словами. Поёжился: церемониальная ряса толком не защищала от дующего с океана ветра. Снова взглянул на человека, которому навязался в попутчики. На человека, которому, возможно, нужна помощь.

Или вера.

Иначе зачем бы он приходил в церковь?

– Уйдёт, – сказал священник в продолжение разговора, заставив наконец свой голос звучать мягко и убеждённо. И, незаметно меняя тему, добавил: – В нашем мире ничто не длится вечно.

Незнакомец криво усмехнулся:

– Это справедливо и по отношению к самой жизни. Вопрос лишь в том, что закончится быстрее.

– На всё есть Его воля, – смиренно произнес священник, подняв глаза к небу.

Неожиданный порыв ветра частично заглушил сказанное, и парень был отчасти рад этому. Правильные слова казались сейчас не совсем уместными. Словно, вместо того, чтобы подумать, он воспользовался готовой формулой, наугад вытащив ее из мешка вечных истин.

Молодой священник не любил отговорок, особенно из собственных уст.

Они свернули на виляющую аллейку, освещенную неярким светом желтоватых шаров-фонарей. Церковь располагалась чуть в стороне от городского центра: ближайший путь к основным средствам сообщения лежал через парк.

– Может быть… – наконец сказал прихожанин, глядя себе под ноги. – Знаете, я никогда всерьёз не воспринимал существование Бога. Для меня это слишком абстрактная идея.

– Идея, – повторил священник. – Люди так часто говорят. Идея, Высший Разум. Но осмыслить существование Бога невозможно – это задача из ряда «объять необъятное».

– Почему же?

Пожав плечами, парень ответил:

– Ни один, даже самый мощный компьютер, не сосчитает от нуля до бесконечности. Ни один ум не готов принять в себя всё величие Бога. Однако…

– Простите, – вмешался незнакомец, перебивая. – Этот довод мне однажды приводили. Но для того, чтобы верить, к примеру, в ваше существование, мне не нужно знать всё, что знаете вы. Ваш внутренний мир – это ведь тоже своего рода бесконечность.

– Бог проявляет себя повсюду, – спокойно продолжил парень, когда его собеседник замолчал – очевидно, затруднившись в подборе аргументов. – Человек видит другого человека и признает его существование, потому что это соразмерно уму. Но, видя повсюду перед собой проявления Бога, мы не в состоянии связать их воедино в собственном сознании. Бог перед нами, но мы Его не видим. Помните попавшего в страну великанов Гулливера?

– Это что-то из старой литературы?.. – неуверенно пробормотал незнакомец. И, предупреждая пояснения, добавил: – Хорошо, я в любом случае уловил вашу мысль.

Некоторое время они шли молча. Порывы ветра иногда заставляли ветви деревьев протяжно стонать, а спутников – кутаться в одежды. Затем парень заметил, что глаза незнакомца теперь обращены к небу.

Над головой слабо светился Млечный Путь.

Не опуская взгляда, прихожанин сказал:

– Если честно, сейчас меня уже не слишком интересуют аргументы. Глупо было бы прожить жизнь, а потом, в самом конце, менять веру.

– Были люди, которые уверовали в преклонном возрасте, – заметил священник, постаравшись тоном сгладить эффект возражения.

– Наверное, для этого должно было произойти что-то очень необычное.

Парень кивнул, как бы соглашаясь:

– Иногда Бог, в милости своей, посылает нам чудеса.

Незнакомец не ответил. Вместо этого он после небольшой паузы неожиданно заявил:

– Знаете, к какому выводу я пришёл? То, что человек делает для себя, движимый желанием, страстью, – имеет гораздо меньше шансов на успех, чем то, что он делает для других. В этом даже есть что-то мистическое. И если воля Бога где-нибудь вообще проявляется, то, скорее всего, именно здесь.

– Помогать ближнему… – начал было священник.

– … одно из основных правил, данных нам свыше, – подхватил незнакомец. Он уже не запинался, как в начале разговора, не смолкал, подбирая слова. Теперь его речь текла совершенно свободно. – Вы можете подумать, что я всё-таки нашёл для себя то самое доказательство, которое нужно каждому, чтобы поверить. Но я по-прежнему не знаю. Понимаете, это было бы слишком большим искушением: после всех разочарований жизни поверить в высший смысл. Сказать себе, что всё было не зря. Убедить себя. Это очень похоже на самообман ради собственного спокойствия. Поверить, что ты чего-то стоил. Что ты – не ничтожество, сорняком проболтавшееся в этом мире.

Он замолчал, но едва священник собрался говорить, продолжил:

– Я любил одну женщину – она была неумна и некрасива. Слеп в любви, я был готов отдать ей всё. Но она ушла. Я любил другую женщину – симпатичную и остроумную. Однако мне так и не удалось добиться взаимности. Потом я встретил свою третью – и последнюю – любовь, – тон незнакомца неуловимо смягчился. – Она была красива, словно богиня из древних легенд. Её уму могли бы позавидовать многие. Она любила меня тоже – искренне и беззаветно. Поверьте, к тому времени я уже научился видеть искренность… и ценить. Между нами всё было хорошо.

Холодный ветер резко взвыл, но тут же стих. Незнакомец снова смотрел в небо.

– Наверное, слишком хорошо. Через несколько месяцев она погибла на моих глазах. Я пытался спасти её, пытался изо всех сил. Мне удалось сделать то, что считалось невозможным. Но тщетно. Единственное, что я смог, – вытащить с того света человека, которого почти ненавидел. Его-то жизнь была мне глубоко безразлична. Однако он живет, а моя любимая – нет.

– Это произошло недавно? – спросил священник, чувствуя необходимость что-нибудь сказать.

– Два десятка лет назад, – ровно ответил незнакомец. – Давно? Знаете, именно тогда я был ближе всего к истинной вере. Те события… они перевернули мой мир с ног на голову. Наверное, тогда я почти сошел с ума.

Он хмыкнул и пожал плечами:

– Вы не находите, что это как-то связано: поверить и сойти с ума?.. Простите, я не хотел оскорблять ваши чувства.

– Вы не сказали ничего оскорбительного, – тихо произнес священник.

Его попутчик вздохнул.

– Я почти жалею о том, что сделал после. Я… решил, что этот мир просто так устроен. К одним судьба всегда повернута лицом, к другим – спиной. Одни летают на крыльях успеха, а другие тянутся от беды к беде. Бог посылает свои испытания не всем и не всегда, у Него есть свои любимчики, которым всегда должно везти. И свои «мальчики для битья», на которых сваливаются все несчастья. Независимо от того, что они делают – просто… для контраста, что ли.

Воспользовавшись паузой, священник поинтересовался:

– А сейчас вы тоже так думаете?

Незнакомец странно усмехнулся.

– И да, и нет, – ответил он с оттенком нерешительности в голосе. – Трудно отрицать, что одним в этой жизни везет больше, чем другим. Но, наверное, глупо приписывать всю вину какой-то высшей силе. Если покопать, для успехов или неудач всегда находятся вполне мирские причины.

Он помолчал, как будто ожидая следующего вопроса, а затем вернулся к оставленной мысли:

– Но тогда… тогда я был молод, и в моих руках было куда больше силы… куда больше, чем вы можете себе представить. Почти поверив в Бога, я решил бросить Ему вызов. Или, если не Ему, то хотя бы жалко устроенному мирозданию – есть ли в том разница?.. Напомнить о справедливости.

Далеко впереди показался выход из парка. Там сияла неоновыми огнями набережная. Запах океана, казалось, еще больше усилился.

– К тому времени, – задумчиво продолжал незнакомец, – прошлые обиды успели почти забыться. Мне не было дела до жизней своих старых недругов. Однако я взял на себя обязательство…

Он говорил спокойно, но священник вдруг почувствовал близость некой страшной тайны и, с трудом выталкивая слова через мгновенно пересохшее горло, спросил:

– Что… вы сделали с этими людьми?

Впервые за долгое время взгляды собеседников встретились. Парень вздрогнул: черты лица незнакомца сейчас казались резкими, заостренными, глаза – почти не видны в тени глубоких впадин. «Словно покойник, – пришла незваная мысль. – Или сама смерть».

– Я вынес им приговор, – прозвучало в ответ. – И привел его в исполнение.

Его глаза в который раз обратились к звездам.

– Сейчас вы думаете о моей душе, – произнес он утвердительным тоном. – О спасении. Но я далек от раскаяния. Наверное, уже попросту поздно. Всё, что было во мне живого, выгорело там, в Пещере Снов, на Дикатане. Для меня многое больше не имеет значения.

Священник споткнулся и, к своему стыду, понял, что теперь старается держаться от незнакомца подальше. Он слышал о Дикатане.

Выходит, он навязался в попутчики к опасному преступнику? Которого неизвестно что занесло сюда, на край света, за сотни парсеков от ближайшего мира Федерации? Может, теперь этот… убийца скрывается от очередного преследования? Или…

«На всё есть воля Господня, – мысленно проговорил парень, стараясь успокоить хаос мыслей. – Я не знаю причин, которые подвигли этого человека на преступление, но сейчас он не выглядит опасным. – Он мельком глянул на собеседника и добавил, словно пытаясь переубедить самого себя: – Не выглядит».

До выхода на набережную, где сейчас вовсю кипела жизнь, оставалось совсем чуть-чуть.

Незнакомец оставил без внимания изменившуюся походку спутника, продолжая так же тихо, как прежде:

– Я сказал, что почти жалею о сделанном, и это правда. Два десятка лет назад моя жизнь казалась разбитой на куски. Но сейчас, совсем недавно, я стал думать по-другому.

Справившись с нахлынувшим страхом, священник всё же продолжал следить за приближением огней набережной. Ещё сотня шагов…

– Мне пришло письмо, – сказал незнакомец. – Помните, я говорил, что спас человека? Он разыскал меня, хотя это было совсем не просто. Написал, что работает в киностудии, мастером по освещению. Прислал фотографии жены и детей. И, знаете, мне почему-то стало хорошо, словно о старом друге услышал. А у меня и друзей-то не было… А потом… как-то во сне я увидел её. Раньше она мне часто снилась, и вот теперь снова. Но сон был удивительный – яркий, с множеством подробностей, немного странный. И почему-то у меня осталось впечатление, будто это не просто мои старые воспоминания, а мы с ней действительно встречались.

Он говорил торопливо, словно хотел поведать самое главное до того, как парень выразит желание расстаться. Но священник уже и сам заинтересовался, опять почувствовав тайну.

– В её словах кое-что показалось мне… непонятным, но, в отличие от остальных снов, я отчетливо помню каждую мелочь. И это меня убеждает больше всего.

Спутники прошли под аркой и остановились на бетонном тротуаре набережной. Почти рядом звучала музыка и толпились люди: плавучий ресторанчик был сегодня переполнен, несмотря на качку. В волнах отражался свет маяка, вынесенного на самый край далекого пирса.

– А теперь самое главное, – неожиданно заявил незнакомец, словно только что принял некое важное решение. – Я должен отдать в хорошие руки одну вещь.

Священник удивленно поднял брови.

– Вот она, – незнакомец извлек из-за пазухи коробочку, похожую на портсигар, и аккуратно открыл.

На клочке мягкой ткани покоилась маленькая зеленая капелька.

– Что это? – парень не смог полностью избавиться от подозрительности в голосе.

– Если хотите, можете назвать его моим талисманом, – задумчиво сообщил его спутник. – Он был со мной все эти годы. Оберегал от неприятностей… наверное. Но сейчас мне нужно его отдать. Иначе… будет искушение… Возьмите.

Ничего не понимая, священник тем не менее автоматически подставил ладонь. Капелька легла в самую её середину. Какой-то зеленый камушек, почти прозрачный. Наверное, дорогой, подумал парень. Впрочем, в драгоценностях он не разбирался.

– Но я не могу…

– Вы мне не доверяете, – спокойно констатировал незнакомец. – Что ж, это легко понять. Тем не менее, возьмите. Наша встреча могла быть неслучайной.

От камушка веяло теплом. Неожиданно всякая подозрительность исчезла, уступив место удивлению. «Чего я мог бояться? – спросил себя парень, по-новому рассматривая собеседника. – Он не подразумевает ничего плохого».

Сейчас это казалось очевидным.

– Прощайте, – сказал незнакомец, а затем повернулся и зашагал прочь.

Священник рассматривал капельку. Потом вдруг понял, что в левой руке сжимает ту самую коробочку-портсигар. Словно выныривая из транса, огляделся.

Незнакомец уже садился в автобус.

– Эй! – крикнул парень, однако поздно. Двери закрылись, и автобус, быстро набрав скорость, скрылся за поворотом.

Повертев в руках оставленную вещь, священник решился наконец открыть ее.

Это не было портсигаром, но для чего предназначалась коробочка, парень так и не смог разгадать. Зато под мягкой тканью, служившей подстилкой для капельки, обнаружилась надпись. Приглядевшись, в свете уличного фонаря парень прочитал:

«Эдварду Лау за отличную учебу от офицерского состава. Академия имени Кристофа Бернского».

– Офицерского состава… – пробормотал священник. – Академия…

Он вдруг понял, что коробочка была оставлена нарочно. Равно как и то, что разговаривал он с её настоящим владельцем. «Он хотел, чтобы где-нибудь его имя вспомнили добрым словом. Словно прощался. Почему? – не понять. Что ж, я помолюсь за тебя».

Капелька в правой ладони парня до сих пор сохранила тепло, несмотря на дующий с океана ветер. Возвращая её в коробочку, священник невольно вздрогнул. На миг ему показалось, будто зеленый камень засветился сам по себе.

Но это могло быть просто игрой теней.

Омар Хайям.

Ничто не строится на камне, все на песке,
но долг человеческий строить, как если бы
камнем был песок…

Хорхе Л. Борхес.

Тяжело ползущие по небу тучи. Ни одного просвета. Ни одного лучика солнца. Уже много лет. Или веков. Или всю вечность.

Вечность… Мысли привычно сворачивают в эту сторону. Суета сует…

Лишь изредка брызнет дождик и тут же прекратится, даже не успев прибить пыль. Почва жадно впитывает влагу, но сухой воздух отбирает её значительно быстрее. Здесь нет ни морей, ни рек. Только тучи.

Чахлые иссохшие деревца всё ещё цепляются за жизнь, но я знаю, что так будет недолго. Они обречены, как и всё здесь.

Меркурий. Когда-то мёртвая планета, раскалённая с одной стороны и замороженная с другой. Потом – грандиозный проект, удачное исполнение, и маленький кусочек скалы превращается в цветущий сад. Небольшие города, исследовательские лаборатории – рай для учёных и просто уставших от спешки. Мирная провинция.

Но всё умирает. Даже солнце, которого я никак не могу увидеть. Да если бы и увидел – не уверен, что мне понравилось бы. Я знаю, близок день, когда оно потянется за своими детьми, чтобы навсегда скрыть их от остального мира. Наверное, так будет лучше.

Я сидел в городской библиотеке. Двухэтажное здание квадратной формы в силу своей высоты давало возможность обозревать весь город и окрестности. Само здание было небольшое – длина стены около шести метров. На втором этаже перегородок не было, а внешние стены представляли собой сплошные окна, поэтому я едва ли смог бы найти более подходящее для наблюдений место.

И для размышлений.

Я часто поднимался сюда и подолгу просиживал, глядя, как пыль и песок засыпают городские улицы. Скромные, некогда ухоженные, а теперь пришедшие в запустение дома всё ещё ожидали жильцов, которых уже никогда не будет. К близкому горизонту убегала пустынная равнина, только кое-где поросшая одинокими колючими кустами, слабо колыхавшимися на ветру. За пределами города деревья не росли. Такой привычный и такой чужой пейзаж.

Послышались быстрые шаги, и меня окликнул Гел:

– Кир, все уже собрались. Ждут тебя.

– Хорошо, я сейчас приду, – ответил я, не оборачиваясь.

И снова торопливые, затихающие шаги. Я будто почувствовал, как мне передалась частичка страха Гела. Страха перед поверхностью.

Давным-давно уже никто не высовывался на поверхность Меркурия. Жизнь текла глубоко в недрах. Я был своего рода белой вороной, и моему примеру никто не собирался следовать. И отнюдь не из-за традиций.

Потому что существовали ещё и Сегиры. Иногда их корабли появлялись под низкими тучами, и тогда все, кто имел неосторожность выползти из безопасных нор, умирали. Космос больше не принадлежал человеку.

Я окинул взглядом небо. Всё такое же серое и пустынное. И зловещее.

Гел ожидал меня внизу. Вместе мы прошли длинными коридорами и вышли в зал совещаний. Отсюда мы правили Меркурием.

Вместо потолка здесь было иллюзорное небо – голубое, с медленно ползущим жёлтым диском солнца. Вместо стен – такие же иллюзорные луга. Иллюзия жизни.

Гел занял свое место среди собравшихся. Я вышел в центр и оглядел окружающие меня лица.

Они были спокойны. Внизу все чувствовали себя в безопасности, здесь нам ничего не угрожало. Но при более внимательном рассмотрении я обнаруживал в них тень всё той же обречённости, что лежала на всём этом мире. Эти люди знали: гибель неизбежна.

– Зачем ты созвал нас, Кир? – наконец не выдержал один старик.

– У меня есть кое-какие идеи насчёт устройства нашей жизни. Мне кажется, что мы стали слишком мало внимания уделять очень важным аспектам. К примеру, наш планетарий уже четыре года как не работает, и никому до этого нет дела.

– А для чего нам планетарий? – недовольно буркнул кто-то.

Я отыскал подавшего голос человека и обратился прямо к нему:

– Для того чтобы наши дети не превратились в слепых и безмозглых кротов, бессмысленно роющих туннели. Далее. Мы организуем группу людей, которая займётся разведкой заброшенных секторов. Там мы можем найти что-нибудь ценное.

– Глупости! – фыркнул Рой, уже пожилой член совета.

– Погоди, Рой, – попросил я мягко. – Если уж ты так говоришь, то представь, что будут говорить твои правнуки. Если они вообще будут говорить. Ты знаешь, кто такие кроты? На Меркурии они вымерли лет пятьсот назад. Они не смогли приспособиться. Мы – смогли, благодаря своим знаниям. Но даже не в этом дело. Подумай, возможно, мы последние люди во Вселенной. Не подобает нам деградировать.

– Сегиры уничтожили нас.

– Нет. У нас есть знания, которые ещё могут стать нашим оружием.

Разумеется, я сам толком не верил в то, о чём говорил. Меркурий угасал уже очень долго. Но я не мог примириться с этим.

– Ещё кое-что, – продолжал я. – У нас появились проблемы с гравитацией.

– Оборудование не может работать вечно, – пожал плечами Хендор, в чью компетенцию входил данный вопрос.

– Я не требую, чтобы оно работало вечно! Я не верю в вечные двигатели. Но именно поэтому у нас есть ремонтные бригады.

– Неполадки слишком сложны, – возразил Хендор. – На Меркурии просто нет человека, способного в них разобраться. Мы теряем знания.

Его слова, прозвучавшие в полной тишине, выражали всю безнадёжность нашего положения. Вместе с гравитацией мы потеряем атмосферу, вместе с атмосферой – жалкие остатки растительности и животного мира, и нам не останется ничего, кроме как уйти в забытье вслед за ними. И насчёт знаний. Да, общество, чтобы прогрессировать, должно обладать определённой численностью и плотностью населения. Меркурий же изначально не мог поддерживать эти характеристики. Он был убежищем. Последним.

Я снова взглянул вокруг себя. Пожилые, покрытые морщинами лица, молодые, совсем юные – все были обращены ко мне. Они ждали моего слова.

– Хендор, у нас есть несколько подающих надежды парней. Посмотри их, отбери группу, и пусть занимается только этим.

Старик с сомнением вздохнул и кивнул.

Мне удалось запустить обсуждение и протолкнуть свои идеи насчёт планетария и создания разведгруппы. Потом я провёл краткую инспекцию по докладам моего правительства и обнаружил, что «всё нормально», то есть, ухудшение в пределах ожидаемого. В конце концов я распустил совет и направился к себе.

В комнате меня ждала Лара. Когда я вошёл, она отложила книгу и устремилась ко мне.

– Ты снова весь день провёл наверху, – в её голосе чувствовалась укоризна.

– И снова не видел Сегиров, – ответил я успокаивающе, целуя шёлк её светло-русых волос.

– Их не видел никто. Вернее, все, кто их видел, мертвы.

– Последний человек, умерший на поверхности, жил больше трёхсот пятидесяти лет назад. Наводит на размышления, а?

– Глупый ты мой, – тихо прошептала она, прижимаясь всем телом ко мне, – ну зачем тебе всё это нужно? Весь день на поверхности, ночью работаешь… Вон, уже круги вокруг глаз. Может, отдохнёшь?

– Нет времени, – пробормотал я обречённо, чувствуя, насколько же действительно устал. – Совершенно нет времени. Как говорят, отдохнём на том свете.

– Я боюсь за тебя.

– Не нужно. Со мной ничего не случится. Ты мне веришь?

– Верю… Но мне страшно.

– Всё будет хорошо.

Ночью я снова изучал архивы. Лара уснула, так и не дождавшись моего внимания. Когда же и мои глаза начали слипаться, я сварил себе хароги – меркурианского тонизирующего напитка. И продолжил изыскания.

Это произошло около семисот лет назад. Или ещё раньше. Но давайте по порядку.

Человечество вышло в космос. На каком-то этапе даже огромные расстояния перестали страшить наших предков. Но Вселенная не ждала Человека с распростёртыми объятьями. Звёзды были негостеприимны, и людям так и не удалось обнаружить пригодные для жизни миры.

Исследования продолжались, однако учёным с каждым годом всё меньше верилось в их успех. И поскольку пригодных для поселения миров не было, люди решили создать их.

Начали с Венеры, во многом и так похожей на Землю. И когда над бесплодными и пустынными ранее равнинами расцвели сады и запели птицы, человечество впервые испытало истинную радость творения.

Следующим был Марс. Потом пришла очередь и Меркурия. А потом…

Потом словно из ниоткуда появились корабли совершенно чуждой цивилизации. Их назвали Сегирами, теперь уже никто не помнит, почему. В считанные годы они разрушили всё то, что Человек создавал тысячелетиями. Земля была выжжена дотла, беспощадно изуродованы Марс и Венера. Меньше досталось Меркурию – просто потому, что людей на нём было совсем мало.

И затем ещё на протяжении столетий Сегиры контролировали качество своей работы. Они снова и снова проносились над опустошёнными планетами, уничтожая всё живое. Люди ушли под землю, и всё меньше находилось смельчаков, желающих рискнуть своей жизнью для того, чтобы увидеть свет настоящего солнца…

Вот такую картину мне удалось восстановить из отрывочных записей, содержавшихся в архиве. Причём не было никаких указаний насчёт того, на что были похожи эти самые Сегиры, вступали ли они в контакт с людьми, напали ли без предупреждения. Всё было покрыто завесой тайны, а само слово – пропитано ужасом.

Над всем этим я думал уже достаточно долго, и у меня было несколько идей по поводу данной истории. Однако куда более важной мне казалась наша нынешняя ситуация. Я продолжал искать хоть какие-то намёки относительно того, как давно появлялись Сегиры в последний раз. И ещё меня интересовали космические исследования.

По последнему пункту я ещё раньше нашёл кое-что интересное. Дело в том, что, даже уйдя под землю, лаборатории продолжали функционировать, а ведь на Меркурии когда-то была довольно сильная группа учёных. Так вот, разбирая уйму архивного хлама, я наткнулся на интересный заказ, пришедший из одной лаборатории пятьсот семьдесят лет назад. Учёные просили передать им полный свод галактических координат, то есть, такую информацию, которой следовало бы накачать мозги космического корабля, прежде чем отправлять его в путь!

Это хоть что-нибудь да означало!

Возникало, однако, сразу несколько закономерных вопросов. Во-первых, действительно ли ученые хотели отправить корабль, или координаты понадобились им для каких-то других научных нужд? Во-вторых, если это был всё-таки корабль, то удалось ли задуманное? В самом ли деле он ушёл к звёздам? В-третьих, вернулся ли он? В-четвёртых…

Впрочем, хватит. Допущений и так больше чем достаточно. Проблема в том, что наш подземный мирок, пусть и сравнительно маленький, не спешил делиться своими тайнами. Хотел бы я знать, где находилась та лаборатория! Может, на другой стороне планеты, а может, и где-то совсем рядом…

Интересно, как наши предки ориентировались во всех этих хитросплетениях туннелей?!

Я сам толком не понимал, что заставляло меня ночи напролёт просиживать за старыми архивами, а днём подниматься в библиотеку и смотреть на небо. Что я хотел найти? Чего ждал?

И почему в те редкие часы, что доставались сну, пред моими глазами неизменно возникала одна и та же картина: я бегу по холму, под ногами брызжет свежим соком зелёная трава, а в небе – в настоящем небе – неторопливо плывут белые громадины облаков, иногда закрывая собой ослепительный круг солнца?

***

Под утро я все-таки не выдержал и задремал. Как обычно, приснилось много всякой ерунды, однако часть о небе и солнце осталась неизменной. Пробудившись в постели, заботливо укрытый одеялом, я понял, что попросту одержим одной идеей. Покинуть Меркурий.

Что бы ни ожидало нас в глубоком космосе, оно не могло быть хуже, чем наше нынешнее положение. Планетарные системы жизнеобеспечения окончательно погаснут лет через пятнадцать. Солнце, с которым проклятые Сегиры тоже учинили какую-то гадость, по мнению наших ученых находится в очень нестабильном состоянии и способно превратиться в сверхновую, хотя еще двести лет назад подобное считалось невозможным (старые теории гласили, что сперва должна выгореть значительная часть водорода, образоваться ядро из более тяжелых элементов и так далее – еще на пару-тройку миллиардов лет работы; однако вопреки всем теориям светимость нашей родной звезды нарастала в геометрической прогрессии, и из этого что-нибудь должно было вытекать). Нам предстояло либо сгореть в пылающем аду, либо задохнуться, либо умереть от голода и жажды… либо бежать.

Эта ясность моих собственных выводов пришла ко мне впервые. Еще вчера казалось важным направить усилия на поддержку status quo, обеспечить ремонт наиболее изношенного оборудования, провести в жизнь несколько заманчивых молодежных программ для развития и просвещения наших немногочисленных детей. А теперь, в момент, когда сон отступал на заранее подготовленные позиции, я неожиданно осознал: всё. Выход только один, и мы обязаны им воспользоваться.

Так бывает часто: привыкнув к определенному ходу вещей, как-то не задумываешься о бесцельности своих действий. Продолжаешь по привычке ходить на работу, которая больше никому не нужна, строить планы, которым не суждено осуществиться, лелеять пустые мечты. Но однажды вспышка озарения охватывает разом всю эту беспросветную мглу, и ты понимаешь, что погряз в рутине и попросту не заметил, как привычный мир начал скатываться ко всем чертям. Скатываться, чтобы в итоге придавить своей огромной массой и тебя.

Древние говорили, что трудно жить во время перемен. Но разве они знали такие времена, когда все перемены были лишь к худшему? Если подобное казалось людям на старой и благополучной Земле, то мне их искренне жаль. Как можно быть пессимистом, видя над головой чистое небо?..

Быстро приведя себя в порядок, я кое-как перекусил остатками синтетического мяса (которое по идее содержало кучу полезных веществ) и отправился в свой рабочий кабинет. Тот располагался на два уровня ниже, в «блоке правительства». Сверкающая серебром табличка на дверях гласила: «Президент». Насмешка над былым значением этой должности. Я был президентом Меркурия лишь потому, что все остальные лишь опускали руки и безнадежно вздыхали: чего дергаться, все равно помрем…

Иногда эта черта моих соотечественников доводила меня до исступления. Да, мы обречены. Но нельзя же просто сидеть и ждать конца!

Они называли меня оптимистом и считали, что с возрастом это пройдет… если у нас еще есть в запасе время. Я видел снисходительные улыбки стариков. Мои министры были убеждены, будто разум их формального главы по молодости не способен охватить всю безнадежность нашего положения. Мои высказывания по поводу «наших правнуков» вызывали скорбные кивки – никто не верил даже в то, что нам самим удастся умереть от старости. О да, эти люди были мудры, если можно назвать мудростью безразличие к собственной судьбе.

И только поднимаясь в библиотеку, я позволял истинным чувствам выплыть наружу. В эти моменты жизнь казалась ненужным бременем, от которого следовало бы освободиться. Пожалуй, мне иногда действительно хотелось увидеть Сегиров своими глазами. Хотя бы для того, чтобы умереть. О, как желанно было порой возвращение к небытию!..

На столе уже лежали принесенные на утверждение указы. Я внимательно просмотрел содержимое, отложил два листа в сторону, остальные подписал. Включил терминал, заглянул в архивы. Затем позвал своего помощника:

– Гел, зайди-ка на минутку.

– Конечно, Кир, – откликнулся по интеркому мой старый товарищ.

Спустя несколько секунд он уже вошел в мой кабинет. Веснушчатое лицо светилось добродушием и хорошим настроением. Серый костюм тщательно выглажен, рубашка сверкает белизной. Слава Богу, хоть Гел может выглядеть нормально! А то я бы вовсе свихнулся среди здешней угрюмости и безысходности. Тоже мне правительство…

– Что нужно? – поинтересовался он тем же тоном, который помнился мне с детства, когда мы были просто друзьями, и ни о каких должностях не думали.

– Да мне тут принесли всякую макулатуру, как обычно, – кивнул я на указы. Потом взял отложенные два листа. – И вот здесь кое-что непонятное. Что за «поправка об истечении срока действия постановления»? Разве у нас поправки к конституции не пронумерованы? Кто придумал такую дурацкую формулировку?

Гел взял указы, пробежал их глазами и усмехнулся:

– Ты, как всегда, законов не знаешь. А еще президент!

– Когда мне нужны законы, я обращаюсь к тебе, – парировал я. – На то ты и помощник.

– Ладно, – он смешно наморщил лоб. – О правлении Освальда Роха знаешь?

Я честно попытался вспомнить.

– Это было лет триста назад?

– Почти пятьсот! – фыркнул Гел, окончательно убедившись в моей неграмотности. – Так вот, этот президент был оригинальным типчиком. Он приказал записывать поправки без номеров. После него практика нумерации возобновилась, но – без учета принятых Рохом. А позже уже не хотели вносить в законодательство путаницу и оставили все так. Поэтому три поправки называются «поправками Роха». – Гел с укоризной взглянул на меня. – Стыдно этого не знать!

Он вкратце объяснил смысл интересующего меня пункта и удалился. А я, заинтригованный, ввел в поисковую систему имя Освальда Роха. Мне захотелось ознакомиться с его законодательными новшествами лично. Нужно же когда-нибудь просвещаться!

Странно, только никаких сведений о Рохе архивы не хранили. Я нашел сами поправки, несколько законодательных актов, подписанных рукой загадочного президента, и еще некий закрытый для посторонних файл. Больше ничего.

Пришлось взяться за файл. При обращении к нему на экран выводилась красочная оболочка с беспорядочными надписями, которая в придачу ко всему требовала пароль. Я попытался разобраться с разбросанными то тут, то там словами, но тщетно. Они не связывались в что-то путное. Однако мне казалось, что надписи все же имели какой-то смысл. Слишком уж крикливо выпячивались отдельные слова на фоне симпатичной оболочки.

Наконец, после минут десяти упорных поисков решения, я догадался, в чем дело. Если прочитать заглавные буквы сверху вниз, меняя местами каждую третью и пятую, получался связный текст. Обнаружить это оказалось тем сложнее, что по сути никаких ровных рядов не было, и «сверху вниз» считалось лишь условно.

Закодированное послание гласило: «Как звали основателя ордена францисканцев». Вопросительного знака нигде не было, но я и так догадался, что это подсказка к паролю. Пришлось напрячь память.

Возможно, юрист из меня вышел плохой. Однако историей я интересовался всегда. Как-то даже выучил стих из «Энеиды» Вергилия – на латыни, конечно. Настоящее имя Франциска Ассизского мне как-то попадалось, но попробуй-ка его вспомни! Может, здесь имеется в виду «псевдоним»?

Я ввел все возможные комбинации, однако оболочка не согласилась их принять. Итак, подразумевается все же настоящее имя.

Поисковая система о Франциске Ассизском ничего не знала. В электронном виде такая информация отсутствовала. Впрочем, если бы было по-другому, вряд ли Рох задал этот пароль. Эдак каждый дурак может открыть файл.

Как же его звали?..

Помнится, Ассизи – это Италия. Какие были имена у итальянцев? Николо? Не то. Джордано? Нет. Дж… Джованни! Джованни Бернардоне!

С нетерпением я ввел это имя, и оболочка уступила! Как там говорил Френсис Бэкон, знание – сила? Точно!

Это оказалось странного рода послание, начинавшееся так:

«Здравствуй, мой преемник! Если ты открыл данные записи, значит, тебе небезразлична судьба человечества. Президенты обычно не склонны к праздному любопытству. Что ж, попробую оправдать твое доверие и затраченное время.

Здесь ты найдешь все, что удалось мне установить за несколько лет самостоятельных расследований. Знаю, меня многие считают чудаком, и впоследствии едва ли что-нибудь изменится в лучшую сторону. Кроме того, на Меркурии все еще остались враждебные нам элементы. Они наверняка попытаются свести на нет все мои усилия. Но я верю в человечество. У нас еще есть время, чтобы осознать произошедшее».

А дальше шел дневник. Очевидно, предисловие было написано позже всего остального. Начав читать, я уже не смог оторваться. Меня захватило повествование. По записям можно было следить, как у Роха впервые появились смутные подозрения, как постепенно они обретали плоть и становились достаточно весомыми для того, чтобы начать собственные проверки и эксперименты.

«Эпидемия в восточной лаборатории, вспыхнувшая около сорока лет назад, кажется мне странной. В считанные часы она унесла жизни всех обитателей тамошнего блока, но не распространилась дальше. То, что мы закрыли туннели, ничего не значит. Крысы могли разнести заразу, однако чума мирно угасла. Не похоже на естественный ход вещей«.

Чуть позже:

«Мне удалось кое-что узнать, хотя никаких записей почему-то не осталось. Старики говорят, что восточная лаборатория продолжала вести исследования далекого космоса. Они там вроде бы даже отправили новый автоматизированный корабль. Нужно добиться разблокирования туннеля номер пятнадцать и посмотреть на лабораторию собственными глазами«.

Пару дней спустя:

«За идею разблокирования чумного района меня едва не назвали изменником. Не ожидал столь сильного противодействия. Придется отложить это до лучших времен«.

Я запоем читал эти рассказы о жизни, которая была мне неизвестна. Воображение рисовало картины из дней, когда многие районы меркурианского подземелья еще оставались заселены и сверкали огнями, но тоже постепенно приходили в упадок. Рох наблюдал этот упадок и понимал, к чему он приведет. Лишь изредка попадались строки, исполненные надежды:

«Человечество – наиболее приспособленная из жизненных форм, когда-либо созданных природой. Оно не может настолько адаптироваться к среде, как насекомые, однако, благодаря разуму, оно в состоянии адаптировать среду к своим потребностям. Я верю в нашу живучесть«.

И все же, хотя по дневнику можно было проследить направление мыслей былого президента, один из его выводов ударил меня, как током. Вероятно, по той причине, что предыдущая запись была стерта.

«…Это заставляет меня думать, что таинственные Сегиры были людьми. Более того, людьми с той самой Земли, которую они уничтожили. Не уверен, что понимаю их мотивы, однако другого объяснения просто не существует«.

Что же такого нашел чудак Освальд Рох? Какое явление подтолкнуло его к подобному выводу? Вероятно, это было что-то глубоко личное, раз мой далекий предшественник удалил запись.

Но этого не может быть! Чтобы человечество уничтожило себя само? Нет! Все мое существо протестовало против странного вывода.

А глаза тем временем продолжали глотать абзацы текста, который явился целым откровением.

«У меня все больше подозрений, что Сегиры до сих пор находятся среди нас. Недавно просматривал дневник и вспомнил о чуме в восточной лаборатории. Теперь все это звучит по-другому. Становится понятным и отсутствие информации по ключевым вопросам. Может, конечно, это у меня мания преследования, однако очень уж странные совпадения«.

Через неделю:

«Мне удалось провести небольшой эксперимент, утвердивший меня в подозрениях насчет Сегиров. В бумажных архивах я нашел одну любопытную вещь, которая, по-видимому, существовала когда-то и в электронной форме, но затем была удалена. Я собственноручно сделал электронную копию и отослал в архивы. Через два дня она исчезла. Более того, бумажная версия тоже бесследно пропала – прямо из ящика моего стола! Оказывается, на Меркурии все еще остались взломщики!«

Впрочем, Рох оказался хитер, и на всякий случай одну копию он сохранил у себя. Когда я прочитал этот документ, мои волосы встали дыбом. Оказывается, перед катастрофой люди уже научились продлевать жизнь едва ли не до нескольких тысяч лет! Само по себе это было замечательно, однако в сочетании с тем, что кто-то счел данное упоминание нежелательным, давало толчок к неким умозаключениям.

Освальд тоже об этом думал:

«Что в этой бумажке было опасного? Почему таинственные «агенты» не хотели, чтобы знание о возможном долголетии дошло до нас? Не потому ли, что среди нас живут именно те люди, которые явились организаторами катастрофы?«

Я даже прекратил читать. Чтобы додуматься до такого, нужно быть сумасшедшим! И все же именно подобный вывод пришел в мою голову еще до того, как я прочитал строки из дневника.

Сегиры среди нас! Те, кто превратил в ад цветущие планеты, могут до сих пор оставаться в живых и лицезреть результат своих действий! Покажите мне такого человека, и я его убью! Не задумываясь.

Как бы предвидя мою реакцию, Рох написал дальше:

«Разумеется, это всего лишь предположение, хотя оно и кажется наиболее правдоподобным. Не следует оглядываться вокруг в поисках виновников. Возможно, большинство из них уже мертвы«.

Дальше была сделана вставка другим шрифтом – вероятно, добавлена позже:

«Возможно, когда ты будешь читать это послание, будут мертвы они все. Со времени катастрофы прошло уже много времени, а изобретенные средства не способны дать бессмертие«.

Придя к таким выводам, Рох начал искать вероятные мотивы Сегиров. Он изрядно поработал над электронными и бумажными архивами, но не нашел ничего стоящего. Тогда президент стал разговаривать с различными людьми, пытаясь узнать, что тем известно о былых временах. Многим что-то рассказывали родители, другие успели ознакомиться с некоторыми документами до того, как последние навсегда исчезли. Забыв обо всем на свете, я впитывал все эти истории, скрупулезно записанные неутомимым Освальдом. Передо мной открывались тайны прошлого! Это было столь же упоительно, сколь и печально.

Человечество достигло куда большего могущества, чем мы себе можем представить теперь. Преобразование планет было не самым выдающимся достижением. Ученые вовсю экспериментировали с самим пространственно-временным континуумом. Согласно мнению некоторых, межзвездные корабли появились позднее, когда Меркурий уже терраформировали и заселили. Выходит, «официальная версия», которую я нашел в архивах, не совсем верна?

В общем, Рох собрал много интересного. Но своей цели так и не достиг. Природа Сегиров осталась загадкой. Разрозненные рассказы давали только варианты общей картины мира накануне и сразу после катастрофы. С однозначностью было проблематично.

«К сожалению, я не увидел вещей, ради которых и взялся за эту работу. Мои предположения слишком туманны, чтобы излагать их здесь. До сих пор неясно, прав ли я в своих выводах насчет Сегиров. Вероятно, эта неопределенность будет преследовать меня до конца моих дней».

***

Когда я закончил читать, «рабочее время» благополучно истекло. Впрочем, это не имело значения, поскольку при необходимости я мог оставаться здесь добрую часть ночи. Однако экстренные ситуации всплывали не столь часто, а в остальном с работой успешно справлялось правительство. «Моим старичкам» только следовало иногда задавать нужное направление, и дальше все шло, как по маслу. В отлаженных механизмах есть своя прелесть.

Взбудораженный своей находкой, я не мог найти себе места. Передо мной как будто поднялась на миг завеса, скрывающая прошлое, и за ней оказалось совсем не то, что я себе представлял. Упадок Меркурия не был простым скольжением вниз – нет, там господствовали интриги, заговоры, постепенно сглаживаемые новыми суевериями. Рох наверняка записывал в дневник лишь самое основное, и на самом деле улик было куда больше. Никто из нас не может похвастаться совершенством, в одиночку заметить все тонкости трудно. Ах, хотелось бы мне оказаться в том времени лично, увидеть все собственными глазами!

Однако, даже читая дневник, я не терял из виду идею, посетившую меня утром. История родной планеты была, несомненно, любопытна, но сейчас следовало позаботиться о выживании. И Рох вскользь упоминал о том, что могло послужить ключом.

Туннель номер пятнадцать, ведущий в восточную лабораторию! Я знал, что он до сих пор заблокирован. Но раз таинственные Сегиры уничтожили всех тамошних обитателей, значит, последние что-то обнаружили!

Надежда разгоралась все сильнее. Возможно, этим «чем-то» была пригодная к жизни планета, куда мы могли бы переселиться?

Меня охватило настолько сильное нетерпение, что я выбежал из кабинета и вприпрыжку пустился по коридору.

– Гел, ты мне нужен! – выпалил я с порога, ввалившись в апартаменты своего старого приятеля.

– Э? – он вопросительно поднял бровь, приподнимаясь из-за накрытого стола. Они с женой как раз ужинали.

– О, простите! – запоздало опомнился я. – Приятного аппетита!

– Насколько это срочно? – деловито полюбопытствовал мой помощник. – Лара уже звонила, спрашивала, где ты пропадаешь. Снова какая-то идея?

– Да… то есть нет… – я запутался. Почему-то лишь сейчас мне пришло в голову, что дело, которое ждало несколько столетий, может подождать еще чуть-чуть.

Пришлось улыбнуться и развести руками:

– Не настолько срочно, чтобы прерывать ваш ужин. Объясню все завтра.

Отделавшись от попыток усадить меня за стол, я вернулся домой. Когда решение отложить все до завтра было принято, на меня снизошло странное умиротворение, казавшееся давно и навсегда забытым. Впереди появилась конкретная цель, и значит, не нужно беспорядочно метаться в поисках выхода… по крайней мере, пока.

Думаю, этим вечером мне удалось удивить Лару. Она так давно не получала заслуженного внимания…

***

Утром Гел явился ко мне сам.

– Опять что-то сумасшедшее? – без предисловий спросил он, привычно окинув взглядом мою комнатку.

– Не более, чем обычно, – парировал я. – Мы отправляемся в восточную лабораторию. Для этого нужно разблокировать туннель номер пятнадцать.

– Гм, – кажется, Гел уже привык к моим выходкам. Во всяком случае, на его лице удивления не было. – Когда?

– Как только соберем группу. Нужно человек пятнадцать.

Я обстоятельно рассказал ему о своей идее, не посвящая в сомнительные выводы Роха насчет Сегиров (у меня было такое впечатление, что Гел попросту отмахнется от них). Он слушал внимательно, безмятежно кивал, однако всем своим видом демонстрировал, что все это, на его взгляд, полная ерунда. Увы, даже в лице лучшего друга я не мог найти единомышленника.

Когда я закончил, мой помощник вздохнул:

– Ты тоже пойдешь?

– Конечно. Можно ли рассчитывать на твое участие?

– Да, – кивнул Гел, немного подумав. – Мне во все эти фантастические проекты, честно говоря, не верится. Но я завидую твоей энергии… и уважаю. Браться, как ты, за что-то заведомо безумное не умеет больше никто.

– Спасибо за комплимент, – буркнул я. Гел иногда простодушно не замечал, как его слова задевали меня. Тут пытаешься хоть как-то оттереть на второй план собственные сомнения, а в итоге окружающие с удовольствием подбрасывают тебе свои. – Что ж, приступим.

Довольно скоро мы поставили на уши значительную часть нашего маленького общества. Когда правительство раскусило мои замыслы и стало резко протестовать, я сунул им под нос утвержденный ими же проект создания разведгруппы. Подумать только, как удачно два дня назад пришла мне в голову эта мысль! Интуиция?

К вечеру удалось скомплектовать группу из восемнадцати человек (включая нас с Гелом). По большей части в нее входила молодежь, но одним из добровольцев оказался глубокий старик, возраст которого было трудно определить. Когда он пришел ко мне и заявил, что тоже хочет участвовать в походе, я едва не охнул. Дневник Роха был все еще свеж в памяти. Если Сегиры все еще среди нас, то они несомненно весьма стары. И еще они не могут пропустить мою вылазку. Что, если этот старик – один из них?

Однако я не посмел отказать, предпочтя на всякий случай присмотреть за дедушкой лично.

– Меня зовут Дик, – сказал старик при знакомстве. Аккуратно и коротко подстриженные белые волосы создавали впечатление некой молодцеватости, тело выглядело тренированным, и только глаза выдавали возраст. Выцветшие бледно-голубые глаза без выражения.

Я постепенно начинал себя чувствовать параноиком. Представляю, каково было Роху!

– Очень приятно! – пожал я жилистую руку, ощутив легкое ритмичное дрожание. У старика болезнь Паркинсона?

Сомнения снова накатили волной. Что если передо мной самый обычный дедулька? Да, он хорошо выглядит, но я ведь не знаю, сколько ему на самом деле. Почему мне взбрело в голову, что это именно «один из них»? Вряд ли люди, которые смогли прожить тысячу лет, будут страдать от болезни Паркинсона…

– А позвольте полюбопытствовать, – неожиданно встрял в наш диалог Гел, до этого топтавшийся неподалеку.

– Да? – старик поднял кустистые брови, также абсолютно седые.

– Что привело вас в группу в таком… гм, почтенном возрасте? Ведь нам придется идти далеко…

– Молодой человек, – не без надменности Дик окинул взглядом моего помощника. – Мое тело в отличной форме, несмотря на возраст. Я, кхе-кхе, еще могу побегать с вами наперегонки. – Ухмыльнувшись, старик добавил: – И неизвестно, кто из нас победит.

– А все-таки? – улыбнулся и я, переходя на неофициальный тон. Гел задал весьма интересный вопрос. Может, узнав мотивы, я отброшу свои подозрения?

Дик неопределенно махнул рукой:

– Назовите это непоседливостью. Обожаю, когда что-то затевается, и не могу остаться в стороне. Или вы не находите это достаточным основанием?

– Нет, почему же, – поспешил успокоить его я. – Главное, что у вас есть желание идти с нами. Думаю, ваш опыт не раз пригодится отряду.

От этого комплимента старик удовлетворенно хмыкнул, а я про себя отметил, что подозрения отнюдь не рассеялись. Скорее, наоборот.

Было решено отправляться в дорогу прямо с самого утра следующего «дня». Я бы выступил прямо сейчас, но людям требовался отдых: на подготовку ушло много сил. Путешествие, по идее, не обещало быть слишком сложным: до восточной лаборатории было около сорока часов ходьбы, а об опасностях пути и говорить смешно. Какие могут быть опасности здесь, в туннелях Меркурия? Короче говоря, нам предстояла десятидневная прогулка. Но на всякий случай мы вдоволь запаслись всем подряд. Даже оружием.

Этой ночью Лара сказала мне:

– Не уходи! Я боюсь за тебя. Какое-то ужасное предчувствие, что ты не вернешься.

– Это всего лишь страх, – я нежно поцеловал ее в губы. – Я вернусь. Чтобы забрать тебя. Мы выберемся отсюда.

***

Надпись на внушительного вида задвижке гласила: «Входя, приготовься умереть!»

– Оптимистично, – оценил я. – Давайте-ка попробуем ее открыть.

До туннеля номер пятнадцать мы добирались около двух часов. Обжитые кварталы остались далеко позади, и толпа зевак, провожавшая нас, уже изрядно поредела. Да и неудивительно: последние пару километров пути пришлось вышагивать по тускло освещенному туннелю, в который мы спустились через не внушавший доверия люк (открывали последний впятером – было такое впечатление, будто он врос в перекрытие). Слева тянулись изъеденные ржавчиной рельсы, а справа оставался широкий проход для таких, как мы. Включившееся само по себе освещение угрожающе помигивало, грозя оставить нас в полной темноте. Впрочем, неудивительно: за полтысячи лет любая автоматика может износиться.

Тишина, которую нарушала лишь наша группа, угнетала. Застоявшийся воздух – тоже. И хотя в целом туннель выглядел хорошо сохранившимся, было заметно, что он давным-давно заброшен. Здесь было как-то… если не страшно, то тоскливо.

Гел взглянул на преградившую нам путь задвижку и заявил:

– Если сервомоторы не работают, то наш поход закончился.

В самом деле, сдвинуть заплесневелый кусок металла, достигавший в диаметре трех метров, представлялось весьма проблематичным. Так что я возмутился:

– Что значит «не работают»! Еще как работают!

Подойдя к блоку управления, я ввел свои реквизиты.

– Вы уверены, что хотите разблокировать туннель? – спросил голос без интонаций.

– Да, – кивнул я. – Абсолютно.

– Туннель разблокирован, – так же безразлично объявил голос.

Со стороны задвижки раздался жуткий хруст, но затем металл легко убрался в стену. Впереди был такой же туннель, как и сзади. Лампы неспешно включались, выхватывая из темноты новые метры предстоящей дороги. Путь свободен!

Я оглянулся на остальных. Кажется, никто не ожидал, что преграда поддастся так быстро. Лица были в основном озадаченные. Что касается старика, то он глядел вдаль с интересом, сложив руки на груди.

– Дальше пойдем только мы, – объявил я зевакам.

Они, в общем-то, и не возражали. В душе я радовался, что у моих соотечественников остались хоть какие-то крохи любопытства, подталкивавшие следовать за нашей группой, однако лишние попутчики нам тоже были ни к чему.

Добровольцы поправили рюкзаки и, следуя моему примеру, перебрались через линию, где еще несколько минут назад возвышалось препятствие. Здесь было все так же, как и в туннеле позади. Видимо, это подействовало на компанию успокаивающе. Никаких ужасов, привычная обстановка.

– Готовы? – на всякий случай спросил я.

Все вразнобой кивнули.

– Тогда пошли!

***

Первый скелет нам попался буквально часов через шесть. Какой-то человек умер в невероятной позе: возможно, скорчившись от боли. Побелевший от времени череп испуганно смотрел на нас, потревоживших его покой, пустыми глазницами. Все кости были на месте: если здесь и водились какие-то твари, то они предпочли не трогать сомнительный труп.

– Мы так и оставим его? – Гел тупо смотрел на останки.

– Пока – да! – решил я (поскольку все ждали моего слова). – Очевидно, бедняга пытался убежать к нам, не зная, что путь перекрыт.

О страшной чуме слышали все, но сейчас, видя перед своими глазами скелет, многие по-новому осмысливали историю. Вот она, жертва болезни. Может, на этих костях еще сохранился тот вирус, который погубил тридцать тысяч человек.

Ночью наша группа уменьшилась на три человека. Вероятно, они решили, что увидели достаточно, и возвратились. Я даже не ожидал такой реакции на самый обычный скелет. Дух группы заметно упал, и пришлось принимать меры.

Построив всех в одну шеренгу, я произнес целую речь:

– Вы вызвались добровольцами. Все вы были предупреждены о том, что мы входим в чумной район. Возможно, через несколько километров скелеты будут попадаться нам на каждом шагу. Возможно, мы увидим нечто такое, что не предназначено для слабонервных. Мы рискуем своим здоровьем и жизнью. Это не пустые слова – вы уже убедились. Поэтому если кто-то хочет вернуться, если кто-то передумал идти дальше – я никого держать не буду. Взвесьте все еще раз, пока мы ушли не слишком далеко.

Группа молчала. Но я почти физически ощутил нарастающее упрямство: мы не слабаки, мы дойдем!

Когда мы зашагали дальше, наш маленький отряд казался куда более сплоченным, чем до этого.

***

Стоя перед трапом космического корабля, я испытывал двоякие чувства.

Позади остались долгие часы пути, сотни скелетов, работа с инфосетью лаборатории, поиски ангара. И вот мы нашли то, ради чего все затеивалось. Корабль.

Как ни странно, именно сейчас, за шаг до успеха, мною овладели сомнения. Никто из ныне живущих никогда не имел дело с космическими кораблями. Да, мы нашли средство, чтобы убраться с Меркурия. Но сможем ли мы им воспользоваться? И есть ли куда убираться?

Мои спутники с ошалелым видом стояли рядом. Больше никто не покидал группу, все упрямо шли вперед, однако верил ли кто-нибудь, кроме меня, в существование вот этой штуковины, занимающей добрую половину ангара?
Последний шаг…

– Добрый день! – прозвучал явно синтезированный голос, едва я ступил на борт. – «Путешественник» рад приветствовать вас.

– Ого, да ты и говорить умеешь! – удивился я. В основном «говорящая» техника была сделана до Катастрофы или сразу после нее. А корабль собирали уже спустя пару столетий. Или нет?

– Вы разговариваете с искусственным интеллектом корабля, – сообщил голос. – Я способен распознавать вашу речь и выполнять данные устно команды.

– Вот и хорошо. Кто и когда тебя создал?

– Группа ученых из этой лаборатории пятьсот шестьдесят три года стандартных года назад. Вас интересуют конкретные имена создателей?

Я отрицательно покачал головой:

– Пожалуй, нет. С какой целью тебя создали?

– Поиск и терраформирование планеты, удовлетворяющей некоторым заданным условиям.

– Была ли выполнена цель?

– «Путешественник» доставил на планету необходимое автоматическое оборудование. Терраформирование должно было завершиться около трехсот пятидесяти четырех стандартных лет назад. К сожалению, я не обладаю достоверной информацией на этот счет.

Мое сердце колотилось, как бешеное, когда я спросил:

– Можешь ли ты проделать этот путь снова?

– Да, – без колебаний ответил корабль.

– И сколько это займет времени?

– Пятнадцать стандартных часов.

– Так быстро? – вырвалось у меня само по себе. – На каком же расстоянии находится эта «планета»?

Наверняка, это где-то в пределах Солнечной системы. Я почувствовал разочарование. Если Солнце превратится в сверхновую, то переселение с Меркурия на Венеру, пусть даже заново терраформированную, нас не спасет.

– Сорок три световых года.

Мне показалось, что я ослышался.

– Сколько?

– Сорок три световых года, – терпеливо повторил голос.

Распахнув от изумления рот, я едва не пропустил самое главное.

– Умрите, порождения тьмы! – неожиданно завопил старик, делая резкое движение рукой.

Уж не знаю, какая там часть моего сознания была настороже, и как мне удалось правильно оценить обстановку. В следующий момент я уже лежал на палубе, сжимая в ладонях стеклянную капсулу с какой-то жидкостью внутри. Старик торопливо поправлял маску противогаза: до него еще не дошло, что афера не удалась: я выловил капсулу всего в нескольких сантиметрах от палубы.

И тут меня потянуло хохотать.

– Какие же еще нужны доказательства? – громко выкрикнул я, корчась от смеха.

Все застыли: вряд ли кто-нибудь хоть что-то понимал. Может, они даже не подозревали, что я миг назад спас их от верной гибели. Старик тоже застыл. Если у него и была другая капсула, мое поведение явно обескуражило дедульку.

– Итак, мне выпала честь пообщаться с одним из легендарных Сегиров, – я продолжал кататься по палубе, не в силах унять ненормальное веселье. – Вот уж не ожидал! Ну, Дик, сколько тебе на самом деле лет? Восемьсот? Тысяча? Может, расскажешь, как вы угробили человечество?

Затем я обратился к остальным членам нашей группы:

– Вы думали, что Сегиры где-то далеко в небе? Нет, они – такие же люди, как и мы! Они – среди нас. Вот!

Я ткнул пальцем в сторону старичка, и тут он начал падать. Стекленеющие глаза с ужасом смотрели на меня. В них читалось невольное подтверждение.

***

Своим разоблачением я застал старика врасплох, и у него просто не выдержало сердце. Это засвидетельствовал корабельный «доктор» – автоматизированный медицинский комплекс. Товарищам по отряду пришлось многое объяснять, и даже после всего произошедшего они не могли до конца поверить моим словам. Мировоззрение перевернуть не так-то просто.

Дорога назад была немыслимой. Я приказал кораблю доставить нас к зданию старой знакомой библиотеки, и он проделал это за считанные минуты. Не ожидавшие подвоха товарищи даже не успели запротестовать. А потом уже было поздно. Корабль стоял на грунте рядом с двухэтажным зданием, где я так часто предавался размышлениям раньше.

– Перед вами снова стоит выбор, – сказал я группе. – Вернуться в привычные норы и прожить еще несколько лет относительно спокойно. Или продолжить наш путь, попытаться забыть старые страхи, дать нашим детям возможность быть счастливыми. Я знаю, что вы все еще боитесь открытых пространств, несмотря на все старания наших предков. Но Меркурий обречен, и если мы хотим продолжать наш род, нужно искать другие пути существования. Есть все основания полагать, что планета, которую когда-то посетил этот корабль, успешно терраформирована. Нам предстоит освоить ее, продолжить человеческий род. Это более чем достойное занятие. Выбирайте.

Люди замялись. И, неожиданно для меня, вперед выступил Гел.

– Знаешь, Кир, это не по мне. Я всегда старался тебе помочь, но здесь ты предлагаешь нечто совсем уж сумасшедшее. Лучше я останусь.

– Гел? – опешив, я не знал, что и сказать. – Тебя ведь назвали в честь солнца! Твои родители всю жизнь мечтали жить на поверхности, но у них просто не было такой возможности.

– Мечтать – одно дело, а жить – другое, – заметил Гел. Взглянув на экраны внешнего обзора, он поежился. А потом признался: – Ну не могу я! Лучше подохнуть быстрее, зато у себя дома!

Некоторое время я тупо смотрел в пол. Затем до меня дошло, что убеждения здесь не помогут.

– Что ж, – сказал я, вздохнув. – Это твое право и твой выбор. И, наверное, так будет лучше. Не всем же отправляться в неизвестность…

Но на душе у меня была только горечь.

***

– Кто там? – Лара вышла из ванной, расчесывая волосы.

– Свои, – улыбнулся я. – Ты не поверишь, но я нашел!

***

Мы стартовали всего несколько часов спустя. На борт поднялись лишь самые отчаянные – не больше сорока человек. Я пообещал сделать пробный полет, и вернуться за остальными желающими, но уже начал понимать, что желающих будет не так уж много. Массовое сознание инертно, и Сегиры здорово поработали над ним. У меня просто не хватит времени, чтобы переубедить своих соотечественников. Даже если все пройдет нормально, и я вернусь…

Картина старта меня захватила полностью. Когда корабль вышел в открытый космос, и экраны стали демонстрировать звезды, я ощутил такой восторг, какой, вероятно, неизвестен ни одному живому существу. Это была моя самая сумасшедшая мечта, и она осуществлялась!

Созвездия находились в том же порядке, который я помнил с детства по планетарию. Без труда угадывалась легендарная Большая медведица, ровно сиял Южный Крест, туманным облаком казалась галактика Андромеды. Господи, да только ради этого стоило не спать ночами, разбирая архивы!

Лара стояла рядом со мной и тоже всматривалась в экраны. На ее лице не было страха. И именно в этот момент я осознал, как мне повезло со спутницей. Возможно, во всем мире она была единственной, кто мог хоть отчасти разделить мои чувства… и понять меня.

Однако я не успел высказать вслух слова о любви.

– Получен запрос, – сообщил наш корабль, а затем вмешался другой голос: – Неизвестное судно, назовите себя!

Заметив, как округлились глаза у окружающих, я попытался унять сердцебиение и предложил кораблю:

– Ну, назови.

Сказать, что я растерялся, значит не сказать ничего. В голове закружились десятки мыслей. Может, мы все-таки ошиблись насчет Сегиров?

Надеюсь, со стороны не было заметно, что мои руки начали дрожать.

– Судно «Путешественник», внимание! – вновь прогремел чужой голос, и я вдруг понял, что он не механический. – С вами говорит старший офицер патруля Земли, капитан второго ранга Ив Ларсен. Ваша информация выглядит подозрительно. Прекратите маневрирование и приготовьтесь к досмотру. Прошу прощения за возможные неудобства.

Связь прервалась, а я, ничего не соображая, опустился в кресло. То есть как это «патруль Земли»? Разве родина человечества не была уничтожена в первую очередь? Или Сегиры просто скормили нам очередную порцию своей лжи?

***

Вечер в Альпах – это нечто незабываемое. Я стоял на балконе замка, выстроенного полубезумным баварским королем Людвигом II, и смотрел на гладкие воды озерца. Сказочный пейзаж: озеро, в котором отражаются белоснежные горные пики, зеленеющие деревья вокруг, и на всем этом – краски заката. Наверное, в такой местности действительно стоило выстроить что-то вроде Нойшванштайна – во всяком случае, любое другое человеческое жилище было бы здесь неуместным.

В этот момент ко мне пришло понимание, что умонастроение Сегиров так и останется для меня загадкой. Как можно поднимать руку на такое?

Религиозное учение, проповедовавшее конец света как очищение Вселенной от скверны человечества, неожиданно покорило умы весьма влиятельных людей. Которые и решили устроить этот самый конец света собственными руками. Был разработан весьма детальный план захвата оружия и массированного удара. Но переворот удался лишь на Меркурии: службы безопасности остальных планет сумели предотвратить напасть. Мир, благополучно избежавший гибели, считал население Меркурия уничтоженным. Земляне несколько раз посылали корабли в поисках выживших, но никто не был найден (то-то Сегиры так внушали мысль о необходимости сидеть в подземельях!). Повторная колонизация Меркурия считалась нецелесообразной: уже были открыты другие миры, куда и устремилось человечество. Так что меркурианцы доживали свой век, не зная, что буквально обок находится мощная развивающаяся цивилизация – отнюдь не враждебная. И еще мы не знали, что отчеты по светимости Солнца тоже подделывались.

Урок, который человечеству следовало бы извлечь из этой истории, был прост: худший враг всего разумного – фанатизм. А еще глупость, узость кругозора – его неизменные товарищи.

Но меня больше занимало другое. Почему мои соотечественники так боялись сделать тот маленький и сравнительно легкий шаг, который отделял нас от остального мира? Ведь если бы почаще находились люди, просто выглядывающие на поверхность, какой-нибудь из поисковых кораблей их обязательно обнаружил бы. Неужели так трудно отбросить страхи и просто встать во весь рост? Или для этого нужен особый род сумасшествия?

– Ты готов идти? – спросила Лара, неожиданно очутившись рядом.

– Хоть на край света, – усмехнулся я. – Теперь у нас много времени. Наверняка дойдем.

Она лукаво взглянула на меня.

– Ну и что там?

– А там построим шалашик и будем варить уху. Но для начала нужно спуститься вниз, а то экскурсоводы нас сюда больше и близко не пустят.

***

Светило не спеша скатывалось к горизонту. Волны, спокойно наползавшие на камень берега, уже начали отблескивать красным. Сама вода была изумительно чистой и кристально прозрачной; казалось, такой чистоты в природе не существует, всё это сон. Но нет: прохлада моря мигом изгнала из памяти любые мысли о сне.

Человек постоял немного – то ли в нерешительности, то ли размышляя о чем-то – и сделал ещё шаг. Волна плеснула ему на грудь, снова заставляя вздрогнуть.

Вдалеке, у самой черты, – там, где заканчивается море, и куда так настойчиво тянулось уставшее за день солнце, – виднелась точка. Маленькая, едва заметная, она то и дело пропадала из виду. Человеку приходилось мучительно напрягать зрение, чтобы вновь отыскать её.

Посмотрев в последний раз, он глубоко вздохнул, оттолкнулся ногами ото дна и поплыл.

К горизонту.

За солнцем.

Другого выбора не было.

***

Под твёрдой поступью шуршали опавшие листья. Шаги приближались.

На небольшой поляне стоял человек. Вокруг тянулись к серому невыразительному небу лишённые своих нарядов ветви деревьев, желто-бурая листва скрывала под собой землю.

– Я снова здесь, – произнёс человек, не оборачиваясь к идущему. – Для чего?

Осенний лес уныло молчал.

Кто-то, нарушавший эту гармонию безмолвия, остановился в нескольких шагах за спиной. Сразу же стало тихо.

– Ты мне нужен, – последовал через некоторое время ответ.

– Мы идём разными путями, – еле слышно возразил человек.

Стоявший за спиной вздохнул:

– Это ошибка.

Человек отрицательно покачал головой:

– Нет. Дети когда-нибудь вырастают, и тебе придётся примириться с этим.

– Вы – не дети! – кажется, в голосе почувствовалось раздражение.

– Уже нет, – спокойно согласился человек.

Неожиданно налетевший ветер застонал в голых ветвях. Очарование осени развеялось, стало неуютно.

– Я создал этот сад для тебя, – сказал пришедший. – И посмотри, во что он превратился по твоей воле! Здесь же была вечная весна!

– Вечность – слишком много для меня. Я не могу ждать так долго.

– Ждать чего?

– Когда весна закончится.

– Но почему?! – в отчаянии непонимания воскликнул стоящий за спиной. – Ты глупец! Ты всегда стремишься к тому, чего не можешь достигнуть! Я дал тебе всё! Чего тебе ещё не хватало?

Человек долго молчал, опустив голову.

– Свободы, – проронил он наконец. – Ты дал мне всё, но взамен забрал одну малозначительную вещь. А мне она дороже всех твоих богатств. Уходи. Мой сад теперь закрыт для тебя.

– Твой сад?! Человек, ты забываешь, с Кем говоришь! Я создал и этот сад, и тебя самого!

– Бог, я говорю не об этом саде, – человек обвёл рукой пространство вокруг. – Он мёртв… навсегда. У меня теперь есть другой сад, и там тебе не место.

– Глупец! – в бессилии выдохнул стоявший за спиной. – Свобода – лишь ещё одна твоя недостижимая мечта. Свободы не существует.

Человек молчал, но в молчании этом чувствовалось упрямство.

– Хорошо! – в голос бога вернулась сила. – Ты хочешь свободы? Тогда смотри!

Мгновенно сад вокруг исчез. Теперь они стояли на пустынном скалистом островке, одиноко возвышавшейся над бескрайним морем. Небо очистилось, и золотистые лучи солнца приятно ласкали кожу лица.

Они стояли рядом.

– Вот твоя свобода! – бог сердито топнул по скале. – Вот! – он кивнул в сторону моря. – Посиди, подумай. Если решишь остаться со мной – к вечеру я тебя отсюда заберу. Если нет – плыви, куда глаза глядят. Только предупреждаю: второе – верная гибель. Тут даже островов поблизости нет. Решай.

Сказав это, он исчез.

А человек подошёл к линии прибоя и долго смотрел вдаль.

Свобода тихо всплескивала о берег…

***

Островок давно скрылся из виду. Среди безбрежных просторов теперь не было ориентиров. Человеку уже стало казаться, что та точка на самом пределе видимости тогда лишь почудилась ему. Начав плыть, он больше не мог отыскать её.

Но теперь у него был выбор.

И он продолжал плыть.

За солнцем.

***

Двое смотрели на безумную попытку человека.

– Наверное, из меня был плохой бог, – со вздохом сказал один.

Второй оторвался от созерцания и внимательно посмотрел на товарища. Потом рассмеялся и похлопал его по плечу:

– Знаешь, я тебе завидую. Ты смог создать того, кто когда-нибудь станет выше тебя. И выше меня. Выше нас всех. Сегодня я увидел подтверждение тому, что мы живём не зря. Спасибо тебе за это. Из тебя получился прекрасный бог.

Он снова взглянул на плывущего человека.

– А знаешь, он всё-таки доплывёт!

– Уже уходишь?

– Пора, – я наклонился коротко поцеловать её в щечку, но в последний момент она ловко поймала мои губы своими.

Поцелуй вышел долгим. Потом она прошептала:

– Когда вернёшься?

– Не знаю, – так же шепотом ответил я, заглядывая в бездну её карих глаз. – Но вернусь обязательно.

– Я буду ждать тебя. Приходи.

На улице было холодно. Всю ночь напролёт лил дождь, прекратившийся лишь под утро, и тяжёлые капли всё ещё срывались с пожелтевших листьев и с крыш домов. Лужи на асфальте навевали мысли о промокших ботинках и забрызганных брюках.

Марина, Марина. Зря ты любишь меня, Марина. Уеду я скоро отсюда, и всё останется в прошлом. Может, ты ещё долго будешь вспоминать меня. Может, и нет – тогда я буду искренне рад.

А я сам? Да что я… Трудно будет бросить тебя. Но я должен это сделать. Прости…

Снова начал накрапывать дождик. Моя лёгкая курточка лишь частично спасала от непогоды, и я ежился, тщетно пытаясь согреться. Да, не по сезону я оделся. Но ведь ещё вчера был такой великолепный день – наверное, последний день бабьего лета. Господи, как летит время!

Позади послышалось шуршание шин. Старенький форд остановился у тротуара.

– Подвезти куда? – окликнул меня водитель, высунувшись из окна.

Я развёл руками:

– Извини, дружище, у меня с собой ни копейки.

– Да садись, чего там, – ворчливо пригласил он. – Промокнешь ведь. Кто ж в такую погоду без зонта из дому выходит.

Не из дому, добрый человек. Нет у меня дома. Но ты не поймёшь, так что не стоит беспокоить тебя глупыми комментариями.

– Спасибо, – поблагодарил я, усаживаясь на сидение рядом с ним.

– Куда тебе?

– До Школовки довезёшь?

– Чего ж не довезти. По пути ведь.

В машине было тепло. Тихо работал мотор, и под его равномерное бормотание тянуло в сон. Я и сам не заметил, как задремал.

Сон пришёл тревожный. Я куда-то бежал, подгоняемый стремлением успеть, а тело всё больше слабело и едва меня слушалось. Осознав, что уже не успеваю, я бессильно взвыл. Но даже вой получился беззвучным…

Проснулся я в холодном поту и несколько секунд приходил в себя. Щётки неторопливо убирали с лобового стекла капли. Водитель смотрел вперёд – на дорогу. Вода еле слышно шелестела по корпусу машины. Вся обстановка носила на себе отпечаток покоя и безмятежности, и оставалось лишь удивляться, откуда такой сон.

Я не удивлялся. Уже привык за семь с лишним сотен лет.

Мало что изменилось. Вот только то, что раньше казалось благословением, теперь всё больше стало походить на проклятие. Я предаю любимых людей. Я обречён на скитания без цели. Я не властен над своей судьбой – и даже над своей жизнью. Кажется, мне предстоит жить вечно.

Такова цена.

Я повторял эту фразу каждый раз, когда мне становилось действительно плохо. Но внутренний голос ехидно спрашивал: «Цена чего?». И я не мог ответить. Лишь всплывал в памяти тот момент, когда это всё началось.

…В наступившей тишине его слова зазвучали с особой торжественностью:

– Вы, здесь собравшиеся, должны помнить: вы лучшие из лучших. И я привёл вас в этот зал, чтобы открыть величайшую тайну человечества.

Он поднял левую руку, и мы увидели книгу. Тишина стала звенящей. Наконец он продолжил:

– Эта книга – ключ ко Второму Пришествию. А потому помните: вы обязаны любой ценой сохранить её целой и неприкосновенной. Ни один из непосвящённых не должен увидеть её. Пусть это станет для вас законом.

Он снова выдержал паузу.

– Теперь вы все – братья по тайне. Я в вас верю. А значит, эта книга – ваша.

Затем вспыхнуло ослепительное свечение, и он исчез…

А мы пронесли Книгу через семь веков.

Часто мы задавались вопросом: почему именно нам выпала такая честь? Да, каждый из нас чем-то выделялся среди остальных – силой ли, ловкостью ли, умом… Но разве сила делает достойным?

Ответа не было.

Шли годы. Один за другим погибали братья, но Книга оставалась с нами. Постепенно развеялись остатки экстаза от созерцания Посланника, и теперь лишь горечь украшала наши дни. Наша тайна изолировала нас от потока жизни. Наверное, мы были одинокими.

Насколько же более одинок я сейчас – когда остался единственным из братьев!

Неужели Книга способна нести только страдания?

– Где тебя высаживать? – поинтересовался водитель.

Я рассеянно огляделся. Вокруг уже серели намокшие от дождя многоэтажки Школовки.

– Да прямо здесь. Большое спасибо!

– Право, не за что.

Я вышел под дождь, а форд покатил своей дорогой. Глядя ему вслед, я немного завидовал водителю. Дома его ждёт семья: ласковая жена и двое ребятишек. С ними он счастливо проживёт ещё три десятка лет, потом отправится на покой. Он не будет веками скитаться по чужим и ставшим чужими землям, каждую ночь просыпаясь от кошмара. Он не узнает, что такое Книга.

В квартире гулял ветерок: вчера, уходя, я забыл закрыть окна. Пустынно и холодно – удел временного пристанища. Разбросанные то тут, то там бумаги, слегка мерцающий экран компьютера на столе. Беспорядок на кухне.

Не обращая на это всё внимания, я выдвинул ящик стола и бережно достал Книгу. Она была всё такой же, как и семьсот лет назад. Впрочем, как и я.

По рукам заструилось тепло.

«Ты долго отсутствовал».

– Я не могу всё своё время уделять тебе.

«Но это твой долг!»

– Знаю. И всё же я человек. Не нужно путать меня с ангелом.

«Ты оправдываешь свои пороки?»

– Нет. Просто по-другому не умею.

Книга немного помолчала. Я уже подумал было, что на сегодня разговор закончен. Но вдруг она заговорила снова:

«Мы должны покинуть этот город».

Хотя я и был готов услышать эту фразу в любое время, моё сердце всё же дало сбой. Страшась ответа, я спросил:

– Когда?

«Сегодня. Прямо сейчас. Мы направимся на север».

– Нет!

«Что?»

Мой голос мне не повиновался, но я всё же нашёл силы, чтобы повторить:

– Я сказал «нет!».

«Ты обязан это сделать!»

Сознание начало тускнеть. Уже не понимая, что делаю, я взял Книгу, сунул её за пазуху и шагнул к выходу.

И тут же остановился.

– Нет!

Каким-то образом мне удалось сбросить пелену чужой воли со своего разума. Я вытащил Книгу и положил её на место.

– Позже. И больше не принуждай меня. Я этого не люблю.

Оказавшись на улице, я облегчённо вздохнул. Борьба с Книгой отнимала много сил. Теперь даже промозглая погода не чувствовалась так остро.

Но я сделал то, о чём раньше боялся даже подумать! Я противопоставил себя Книге! И победил! Впервые за всё время!

Эта святотатственная мысль не давала мне покоя. Понимая, что всё равно никуда мне от Книги не деться, я тем не менее был почти рад. Быть может, это какой-то знак свыше? Может, приходит конец моим скитаниям? Может, теперь я сам смогу определять, как мне хранить Книгу?

Я опять спешил к Марине. В этом было что-то иррациональное, но я хотел попрощаться. Ради этого я и боролся с Книгой, ради этого добился отсрочки. Ведь я обещал вернуться!

Но удача отвернулась от меня. Её дом был пуст.

Ушла. И я не имел ни малейшего представления, куда.

Присев на мокрую скамейку, я стал ждать.

Время текло неспешно, но века научили меня терпению. Дождь успел промочить насквозь всю мою одежду, однако я уже не чувствовал холода. Мне было всё равно.

Так я прождал весь день. Когда начало темнеть, я забеспокоился. Марина уже должна была прийти. Она всегда в такое время дома.

И вдруг мне в голову пришла ужасная мысль. Марина могла зайти ко мне!

То есть, она действительно могла попасть в квартиру! И увидеть Книгу!

Я не подумал об этом раньше просто потому, что моё жилище надёжно закрыто от посторонних. Вор может отпереть любой замок, но никакой вор не справится с моим заклинанием. Даже если дверь будет открыта настежь, в мою квартиру не пройдёт никто кроме меня.

И кроме Марины.

Кляня себя за глупость, я вскочил и бросился бежать.

Когда-то я по просьбе Марины привёл её показать, где я живу. Именно тогда же мне пришлось изменить заклинание, чтобы оно её пропустило. За Книгу я не беспокоился: ведь я был там.

Но потом я не восстановил заклинание в прежнем виде. Смесь забывчивости и самонадеянности… А замками я давным-давно не пользовался.

Я ворвался в подъезд, оставляя дорожку капель, стекающих с одежды. Перепрыгивая через несколько ступенек, добежал до своей площадки. Открыл дверь в квартиру…

И понял, что опоздал.

Книга рассказывала:

«В 1631 году он получил тяжелое ранение во время стычки с индейцами. Тогда братья думали, что он уже не выкарабкается, но они его недооценили…».

Всего несколько шагов до комнаты…

Марина сидела за столом. В её руках была Книга.

Она обернулась на шум. Увидела моё лицо. В глазах её отразилась смесь испуга и понимания.

Она не должна была брать Книгу!

Труднее всего бороться с рефлексами, выработанными веками. Я ещё ничего не успел подумать, а руки уже сами рванулись вперёд.

Вскрик, потом хруст ломающихся позвонков. И пустота.

Бессмысленно я смотрел на тело, обмякшее в кресле. Потом перевёл взгляд на Книгу.

«Ты поступил правильно».

Постепенно весь ужас того, что я совершил, стал доходить до меня.

– Нет!

Я склонился над Мариной. Её шея была вывернута под невероятным углом. Было безумием пробовать пульс, но я сделал это. И едва не взвыл, когда понял, что сердце не бьется.

«Такова цена».

– Цена чего?

«Нужно уходить».

Я со злостью отшвырнул Книгу, затем осторожно взял Марину на руки и перенёс её на кровать. Аккуратно положил голову так, что теперь могло показаться, будто она просто отдыхает…если бы не предсмертный испуг, застывший на лице. По моим щекам катились слёзы.

– Я не могу платить такую цену, – пробормотал я.

«Ты уже сделал это».

– Вопреки своей воле. Скажи, ты специально это подстроила? Чтобы вынудить меня уйти сегодня?

«Не тебе меня судить».

– Но я могу сделать…

Поражённый внезапным озарением, я не договорил, а закрыл глаза и начал быстро создавать новое заклинание. Пустые слова постепенно сплетались в упругую паутину, наполняющуюся энергией.

«Постой! Ты не имеешь права!»

Показалось, или в голосе Книги действительно промелькнул страх?

Я не отвлекался. Эмоции отключились. Теперь я снова был тем колдуном, которого когда-то нашёл Посланник, – колдуном, не знающим Книги. Разве что знал я теперь намного больше. Семьсот лет назад такое заклинание было мне не по силам.

Когда последнее слово было вплетено в паутину, я ещё мгновение наслаждался её совершенством, затем запустил заклинание и открыл глаза.

Марина всё так же лежала на кровати, но только лицо её стало спокойным, а щёки порозовели. Я припал ухом к груди и услышал слабое биение сердца. А потом шум вдыхаемого воздуха. Она дышала!

Спустя минуту она пришла в себя. Села, удивлённо озираясь. Её взгляд остановился на мне.

– Марк?

Обнимая её, я прошептал:

– Всё хорошо, милая.

– Но Книга…

«Убей её!»

Эта команда необычайной силы едва не смяла мою волю. Да наверняка смяла бы, если бы я не ждал чего-нибудь подобного.

Я повернулся к Книге.

– Господи, прости меня, грешного!

«Что ты собираешься делать?»

Быстрое движение пальцами левой руки – и святыня мгновенно вспыхнула. Через пару секунд на её месте остался лишь дымящийся пепел.

– Больше ничего, – ответил я.

Я знал, что в этот миг потерял бессмертие. И я также знал, что есть на свете цена, которую я не могу заплатить. Теперь знал.

Однажды утром некий генерал Пентагона, случайно взглянув на политическую карту мира, обнаружил огромное белое пятно, ранее как-то не попадавшееся на глаза. Он мгновенно засуетился:

– Как же так?! И эта территория – ничья?!

Всё утро генерал просидел на телефоне, и в результате к полудню (по восточно-американскому времени) весь мир услышал следующее заявление: «Антарктида объявляется территорией США».

Россия, изрядно потрепанная всевозможными кризисами, но от этого отнюдь не утратившая своих политических притязаний, возмутилась. Российские дипломаты тактично спросили у своих американских коллег:

– Вы там что, с ума сошли все поголовно?

Соглашения достигнуто не было, и к вечеру (по тому же времени) свои права на Антарктиду предъявила и Россия. Остальные страны пока благоразумно молчали.

Теперь забегали американские дипломаты:

– Так нельзя! Мы первые!

На что русские невозмутимо отвечали:

– А мы вторые.

В итоге ближе к полуночи было решено, что США и Россия находятся в состоянии войны друг с другом. Здесь радостно вмешался Китай, заявив, что у них там вышло перепроизводство атомных бомб, так что они с удовольствием помогут враждующим сторонам, сбросив одинаковое количество на одних и на других. США и Россия сердечно поблагодарили, но отказались.

К следующему утру противники согласились с тем, что поскольку зоной интересов является Антарктида, то именно там и должны вестись все военные действия. Уступая требованиям ООН, стороны договорились не использовать оружие массового поражения, а также оставить в покое учёных, работающих на континенте, независимо от национальности последних.

Подписав на переговорах все необходимые бумаги, американцы отрядили в Антарктиду бомбардировщик: нужно было начинать войну. На бомбардировщике кроме собственно пилота присутствовали представители различных стран, которые должны были присматривать за соблюдением указанных договорённостей; а также несколько членов всемирной организации GreenPeace, призванных следить, чтобы растениям и животным Антарктиды не был нанесен вред. Также там были участники Международной Экологической Ассамблеи, Всемирного Общества Здравоохранения, Общества слепых, репортёры и многие другие. Чтобы все поместились, пришлось выгрузить бомбы.

Сделав над Южным Полюсом почётный круг, бомбардировщик вернулся домой.

Русские, в свою очередь, ввели на всей территории материка комендантский час, и теперь специальные патрули останавливали любого пингвина, появившегося на улице в неположенное время, и требовали документы. Пингвины ругались и документы не давали. Русские тоже ругались, но ничего поделать не могли: пингвинов охраняло Международное Общество Защиты Животных.

Духом войны заразилась и Япония. Как-то вспомнилось, что на востоке Китая есть «исконно японские» провинции. Китайцы, выслушивая объяснения дипломатов, одобрительно кивали, а затем мимоходом сказали, что это очень хорошо, потому что они так и не нашли куда девать лишние бомбы. Японцы поспешили заявить, что вопрос о провинциях никак не должен повлиять на давно установившиеся между соседними странами дружеские отношения.

Недалеко от Южного Полюса и друг от друга располагались две научно-исследовательских станции: русская и американская. Коллеги часто общались между собой. Русские отлично знали английский и превосходно поглощали виски. Американцы русского не знали, но это почему-то не мешало им так же хорошо поглощать водку.

С началом войны учёные почти забросили работу и теперь почти всё время либо сами просиживали в гостях, либо принимали гостей у себя. Собравшись вместе, они неизменно обсуждали последние новости с войны, тщательно отслеживая возможные варианты действий сторон, и пили водку (либо виски) за здоровье обоих президентов. Потом, обычно немного позже, американцы приходили к выводу, что войну развязали грязные империалисты, и при этом ругали своего президента. Русские же в порыве откровенности признавали, что русская сторона тоже не права, и тоже ругали своего президента. В конце концов все обнимались, со слезами на глазах провозглашали братство народов и, выйдя на шестидесятиградусный мороз, орали «Марсельезу».

Орбитальные спутники, ведущие наблюдение за водами вблизи материка, обнаружили мощные тепловые шлейфы, что явно свидетельствовало о присутствии в районе атомных подводных лодок. Ни Россия, ни США не признавали свою причастность к этому. Позднее выступил Китай и объяснил, что у них пустили партию атомных бомб на переплавку, и сейчас из этих бомб сделали подводные лодки, которые и проходят испытания вблизи Антарктиды. Страны удивились такой оперативности, а американцы поинтересовались:

– Они там у вас хоть не текут?

На что Китай ответил:

– Текут. Уже четыре затонуло.

А потом со своим обычным оптимизмом добавил:

– Но это ничего! Мы ещё сделаем.

Япония, услыхав такое заявление, напомнила о провинциях. Китай в ответ выдал статистику, свидетельствовавшую о том, что он использовал на лодки лишь треть своего атомного запаса. Японцы вежливо раскланялись и заметили, что вообще-то целью их визита было упрочение мира между великими соседями и определение путей дальнейшего взаимовыгодного сотрудничества.

В Антарктиде же военные действия продолжали вестись с прежним напором. Каждый день на Южный Полюс прилетал американский бомбардировщик, делал почётный круг и улетал обратно. Каждый день русские патрули пытались приучить пингвинов к порядку. Война шла своим ходом.

Тем временем во всех крупных городах мира проходили демонстрации с лозунгами: «Нет! – империалистам!», «Мир всему миру!», «Руки прочь от свободной Антарктиды!». В некоторых странах начали собираться добровольческие отряды, намеренные отстаивать независимость Антарктиды и её коренного населения любыми путями. Мировая общественность была взбудоражена.

Уже через неделю с момента объявления войны и русские, и американские политики пришли к однозначному выводу: «Мы теряем популярность». На дружественной встрече, проходившей в Женеве, прозвучали такие слова: «Эта война зашла в тупик». Кое-кто из гостей посоветовал сторонам попробовать направить в Антарктиду войска. Политики возмутились: «Убивать людей? Это же варварство!»

В общем, выхода найдено не было. Но политики на то и политики, чтобы с достоинством выбираться из всяких не очень приятных ситуаций. Они подняли старые документы и нашли-таки договорённость, по которой Антарктида не могла принадлежать ни одной из стран. А дальше всё пошло как по маслу.

Россия тактично обвинила США в нарушении международных норм. США не смогли отпираться, поскольку весь мир видел, что инициатива исходила от них. Поэтому Вашингтон просто свалил ответственность за всё произошедшее на Пентагон: «От этой военщины всегда можно ожидать чего-то в таком духе – захват, экспансия…». Правительство оказалось ни при чём.

Пентагону тоже вовсе не улыбалось наблюдать обширное сокращение своих кадров. Так что он поспешил персонифицировать ответственность. Виновным вышел тот самый генерал, о котором мы уже говорили.

С огромной помпой его уволили. Процедуру увольнения показали по всем наиболее значительным мировым телеканалам. При этом неустанно повторялось, что агрессия уже отжила свой век, что в цивилизованном мире для неё нет места. Пенсии генералу, конечно, не дали.

Вот так всё и закончилось.

А генерал, оставшись безработным, начал рисовать картины. Рисовал он весьма неплохо, и уже очень скоро его работы продавались на аукционах за бешеные деньги. Через пару лет он стал миллионером, купил домик в Балтиморе и стал жить себе потихоньку, иногда с лёгкой грустью вспоминая дни работы в Пентагоне.

Там он и живёт по сей день. Рисует картины, помогает жене по хозяйству, болтает о всяких пустяках с соседями. А по ночам, когда все ложатся спать, он закрывается в своём кабинете и составляет план завоевания Луны.

- Зачем? – поинтересовался я.

Мой вопрос, казалось, то ли расстроил, то ли оскорбил их, но они не сочли нужным отвечать.

И вот, ругаясь на чём свет стоит, я пробирался по тропке, тут и там усеянной камешками, камнями и валунами самых различных размеров. Меч мой болтался на бедре, ударяя то по ближайшему булыжнику, то по моей ноге. Плащ висел на плечах, создавая дополнительный парниковый эффект. Вокруг противно жужжали мухи, а солнце пекло и вовсе немилосердно. К тому же была пятница, и утешало лишь то, что завтра в любом случае я устрою себе выходной.

Меч показался мне тяжеловатым. Впрочем, я не знаю, каков он должен быть на самом деле, поскольку никогда не держал в руках подобного оружия. Уже через полчаса ходьбы я хотел его выбросить, но, вспомнив умоляющие глаза Лейи, загнал эту мысль подальше в глубины сознания. В конце концов я пошёл на компромисс: отцепил ножны от пояса и положил меч на плечо – так носили двуручники. Идти стало немного легче, а то я уже начал было прихрамывать. Плащ я тоже снял и перебросил через то же плечо, так, чтобы ножны давили не слишком сильно.

На самом деле можно было бы любоваться тем пейзажем, который меня окружал. Я поднимался по склону горы, густо поросшему деревьями самых различных видов. Деревья были чаще всего небольшого роста, так что густая растительность ничуть не мешала солнцу поджаривать одинокого путника, но местами попадались достаточно большие прогалины, и тогда я мог видеть всю красоту этого края: внизу сколько охватывал взгляд к краю горизонта тянулись леса, леса, кое-где прерываемые зеркальной гладью озёр. Но я лишь представлял себе, как было бы хорошо сидеть под одним из тех деревьев у одного из тех озёр вместо того, чтобы разыскивать неизвестно где проживающего дракона, и скрипел зубами. У меня уже почти истощился словарь проклятий и прочих выражений, так что я употреблял их только в самых крайних случаях, большую часть пути преодолевая молча.

Недалеко я заметил пещеру. Тропинка резко сворачивала, чтобы обойти её, и я подумал, что мне может повезти. Драконов здесь, судя по всему, побаивались. Однако не исключено, что того, который проживал в этой пещере, уже успели уложить до меня.

Я начал пробираться сквозь кусты, и ко всему прочему добавились ещё оцарапанные руки и лицо. Мне говорили о древнем герое Геркле, который, доблестно сражаясь с драконом, пел песню. После всего этого путешествия я уже примерно представлял, что это за песня, и какие там слова.

Спугнув какую-то птицу, я подошёл ко входу в пещеру. И при мысли, что ещё нужно сражаться, я вдруг почувствовал невероятную усталость. Ноги сами собой подогнулись, и я присел на удобный камень недалеко от пещеры.

Просидев так некоторое время, я понял, что отдохнуть всё равно не получится. Но подниматься не хотелось. И я крикнул в пещеру:

- Дракон, ты ещё там?

Мне никто не ответил. Но это не значит, что никого не было дома. Я сделал ещё одну попытку:

- Я знаю, что ты там. Выходи!

- Зачем? – услышал я в ответ. От этого голоса могло встать дыбом всё, что угодно, но мои волосы устали не меньше, чем я сам, и даже не шелохнулись.

- Мне сказали тебя убить, – признался я.

- Ты что, наёмный убийца? – поинтересовался дракон.

- Да нет! – я был раздосадован его непонятливостью. – Мне просто нужно убить любого дракона.

- Для чего? – по голосу было слышно, что дракону становится всё более интересно.

- Ну, чтобы стать достойным. Чтобы они меня приняли.

- Они?

- Они – это такие же люди, как и я.

Из пещеры появилась голова дракона – огромная, как кабина грузовика. Он внимательно посмотрел на меня. И искренне удивился:

- Откуда ты здесь взялся?

- Из будущего, – ответил я просто.

- Это я и сам вижу, – заявил он, выползая из пещеры целиком. Это его действие помогло мне понять природу значительных размеров полянки перед пещерой. – Мне интересно, как ты здесь оказался.

Я пожал плечами:

- Как-то получилось.

Он рассмеялся. И смеялся до тех пор, пока изо рта не пошёл дым. Перестав смеяться, он зачерпнул своей пастью воды из пробегавшего рядом ручья. Внутри яростно зашипело, повалил пар. Потом всё успокоилось. Дракон покачал головой:

- Как-то получилось! Я знаю всего лишь три способа перемещения по временной оси, а ты говоришь так, будто их полторы сотни. «Как-то»!

- Я не знаю ни одного из них.

Его пристальный взгляд снова обратился ко мне.

- Неужели ты всё забыл? – он продолжал смотреть на меня, и через некоторое время вздохнул. – Забыл. Ты даже моего имени не помнишь.

Довольно долго мы сидели молча. Над его словами стоило задуматься, но ничего умного в голову не приходило. А солнце склонялось к горизонту.

- Ивитхеу, – произнёс, наконец, дракон странное слово.

И тут я начал вспоминать.

…Я мчался на лошади с мечом в руках и сеял смерть. Кругом было море крови, горы трупов, но бой не заканчивался. Из нашего войска уцелели лишь несколько моих товарищей. Но и наступление уже начало захлёбываться. Варвары подумывали о том, чтобы прекратить сражение. Во время боя мне повредили правую руку, поэтому мне пришлось отбросить щит и сражаться левой. Кровь, в которой были мои руки, была частью моя, частью тех, кто падал под ударами моего меча. Если верить в братство по крови, мне приходились братьями все те, кто поднял на меня меч. Впрочем, когда наша кровь смешивалась, они уже были мертвы.

Во вражеском лагере прозвучал сигнал к отходу. Я вдруг обнаружил, что больше не с кем драться. Мой конь фыркал и отдувался. Я соскочил на землю.

Правая рука безвольно болталась, но кровь больше не хлестала. Я кое-как запихнул меч в ножны и опустился на колени. После боя следовало поцеловать землю.

Земля была последним, что я видел.

Я умер…

…Но не навсегда. Поскольку был бессмертен…

Первое пришедшее мне в голову воспоминание вызвало лавинообразный эффект, и несколько минут я сидел, не говоря ни слова, полностью погружённый в этот поток. Дракон молчал, видимо, понимая моё состояние. Назвав своё имя, он дал мне ключ ко всему остальному. Ко всей моей жизни, большую часть которой я не знал, точнее, не помнил.

- Я помню, – пробормотал, наконец, я, поражённый.

- Ты говорил иногда, что хочешь всё забыть, – сказал Ивитхеу. – Я понимаю, что прошлое может стать слишком тяжёлым грузом для одного. Но никогда я не думал, что ты действительно сможешь сделать это. Правильно ли поступил я, напомнив тебе всё? Не знаю. Ты вернулся и пришёл ко мне. Я просто не мог не сказать. Мы были друзьями.

- Я вернулся, сам не зная, для чего. Но теперь я понимаю, что ради неё.

- Тебе всё равно не удалось забыть всё. Ты загнал своё «я» куда-то в глубину, но и оттуда оно кое-что сделало.

Он усмехнулся так, как умеют только драконы:

- Представляю, что ты чувствовал, когда вдруг вместо давно привычного двадцатого века оказался на заре рыцарства.

Мы помолчали несколько минут. Я вдруг рассмеялся:

- Какая чушь! Убить дракона! Это тебя-то?

Ивитхеу хмыкнул:

- Некоторые об этом думают серьёзно. Но результатов нет до сих пор. Правда, был один случай. Умер Тхаор – от старости. Мимо как раз проходил какой-то там местный герой. Увидел такое дело и понял, что тут можно заработать славу. И раструбил по всем окрестностям, что это, дескать, он убил дракона. В доказательство предоставил ухо – говорят, целый день работал, чтоб отрубить его.

Я слушал его, продолжая купаться в потоке воспоминаний. Большие и маленькие радости и печали проносились перед моим мысленным взором.

…Когда я встретил Лейю, я ощутил, что наконец нашёлся человек, который меня понимает. Который способен меня понять. Прожив много столетий, я всё же не увидел, с кем её можно было бы сравнить. Какое-то чувство проснулось во мне – чувство совершенно для меня новое.

Но недолго пришлось нам побыть вместе. Та злополучная война разделила нас – сначала в расстоянии, а потом и во времени, потому что меня убили…

Но сила, более властная, чем расстояние и время, пренебрегла континуальными условностями, и вот я снова здесь. Здесь и сейчас.

- Я пришёл к ней, – сказал я.

Дракон опустил голову.

- Ты это знал даже до того, как всё вспомнил. Что ж, хотя я и не совсем понимаю это, делай, как знаешь.

Несмотря ни на что, встреча со старым другом обрадовала меня, и мы провели остаток дня и всю ночь, беседуя на самые различные темы, вспоминая наши совместные приключения, рассуждая о погоде и структуре галактики, обо всём, что только приходило на ум. Когда же забрезжила заря, я заявил:

- Мне понадобится твоя помощь.

- Да?

- Я хочу вместе с Лейей вернуться в своё время.

- В двадцатый век? Почему? – удивился дракон.

- Понимаешь, – признался я. – Романтика романтикой, а жилось мне там значительно лучше. Здесь как-то… скучно.

- А Лейя?

- Мы с ней теперь что-то вроде единого целого.

Ивитхеу с сомнением покачал головой, но отказываться не стал.

- Что ты задумал?

- Не ругайся, но я снова хочу использовать тебя как транспортное средство.

- Этого и следовало ожидать, – хмыкнул он.

- Я не убил дракона, – заявил я во всеуслышание.

- Он струсил! – завопил Инви.

- Ты-то сам хоть раз видел живого дракона? – осведомился я, обращаясь к нему.

Люди молча смотрели на меня. С одной стороны, никто из них никогда не убивал драконов. С другой, таково было испытание, предложенное мне. Я не прошёл его. Но его не прошёл никто из присутствующих.

Однако, сила своеобразного закона оказалась сильнее. Они начали роптать. Взглядом я искал Лейю, но не находил.

Понемногу толпа стала разогреваться.

- Уходи, тебе с нами не место! – твёрдо сказал один из старших.

- Уходи! – подхватила толпа.

За многие века своей жизни я привык ко многим вещам, в том числе и к тому, чтобы не бросаться в драку, когда тебя оскорбляют. Я просто воспринял это как должное. Пожав плечами, я развернулся, чтобы уйти.

Это было моей ошибкой.

Я понял это, когда мне в спину ударил камень. Другой пролетел мимо.

Я повернулся лицом к толпе. Кто-то рыскал по земле в поисках камней. Остальные, собравшиеся бросать, остановились. Я был совершенно спокоен. Видимо, это подействовало на них.

Из-за спин выбежала Лейя и бросилась ко мне. Остановившись рядом, она обнажила меч. Глаза её метали молнии:

- Если вы вздумаете что-нибудь с ним сделать, то вам придётся сделать то же самое и со мной!

- Спасибо, но это… – прошептал я.

Она нетерпеливым жестом остановила меня и продолжила:

- Вы не можете требовать с него то, чего не умеете сами!

Толпа заколебалась. Руки с камнями опустились.

Кто-то выкрикнул:

- А почему ты поддерживаешь этого чужеземца?

- Я поддерживаю справедливость. И пытаюсь разбудить в вас совесть. Почему вы не назначили ему другое испытание?

Я не стал говорить, что знаю причины. Одни сразу распознали во мне человека, который способен увлечь за собой. Может, это звучит напыщенно, но именно так я и делал много-много раз в самые разные времена. Кто же захочет создавать себе конкуренцию!

Другие в моём лице почувствовали угрозу привычному своему образу жизни. Они не хотели, чтобы я стал одним из них.

Лейя продолжала говорить, но я видел, что мнение склоняется не в нашу сторону. Уже получили распространение подозрения о том, что она отдалась мне и теперь готова предать своих. Мне не хотелось, чтобы все эти выкрики оскорбляли её, поэтому я сказал просто:

- Пойдём. Они не поймут тебя.

Она повернулась ко мне. В глазах стояли слёзы.

- Почему они такие…

- Не обращай внимания. Они сами не знают, почему так делают.

Я вдруг почувствовал, как внутри меня начинает пробуждаться то, чего я всегда пытался избежать, но что неизменно приходило ко мне рано или поздно в битве, – ярость. Мои товарищи по оружию не раз говорили, что в бою я выгляжу совершенно другим. Только вот сейчас боя не было, а ярость во мне поднималась.

Неожиданно толпа отступила назад. Послышались сначала удивлённые восклицания, а затем прокатилось что-то вроде благоговейного вздоха. Камни сами собой выпали из рук.

- Это же Кэлдин! – сказал кто-то.

- Не может быть! Он умер…

Я почувствовал, как рука Лейи судорожно вцепилась в мою.

- Ты?!

- Как видишь, – пожал я плечами. – Пойдём отсюда.

И мы ушли. Позади нас стояла гробовая тишина.

Мы летели на драконе, преодолевая пространство и время. Я слушал Лейю, рассказывал что-то сам, и меня посещала мысль, сколько же ещё всего можно рассказать. Впрочем, вслед за ней выпрыгивала другая мысль, и неожиданно приходило понимание, что, в конце концов, это не так уж и важно. Важно, что мы вместе здесь и сейчас.

Многие люди воспринимают прогресс как нечто данное, неотъемлемый атрибут своей жизни, но в действительности он имеет очень небольшое отношение к реальной жизни. Все открытия и свершения происходят где-то «там» и, как правило, не влияют на обыденность.

И чудо: при нарастающих темпах развития человек остаётся консерватором. Хотя и не каждый.

Уинсли собирался на работу, когда заметил, что остановились его наручные часы. Он кратко выругался, завёл их и поставил по большим настенным часам, маятник которых уверенно и серьёзно отсчитывал секунды. Затем закрыл за собой дверь и спустился вниз – к шуму улицы.

Этот шум всегда раздражал его. И не только машины, но и люди. Море людей. И он – лишь песчинка в этом море…

Уинсли, раздумывая, брать ли такси, мельком взглянул на часы и решил, что не стоит. «Успею», – подумал он.

Едва он вошёл в офис, как тут же столкнулся нос к носу с начальником своего отдела. Тот, странно улыбаясь, прошипел:

- Вы уже в который раз опаздываете на работу.

- Но… – промямлил Уинсли, однако, взглянув на свои часы, понял, в чём дело: секундная стрелка не двигалась. Часы, по которым он ориентировался, рассчитывая своё время, попросту не шли. – Больше не повторится, – заверил он начальника.

- Вы это уже обещали. Лучше купите новые часы.

День Уинсли провёл, перекладывая с места на место различные бумаги. Он не любил свою работу. Она казалась ему бессмысленной, как, впрочем, и всё вокруг.

После работы он, как обычно, направился домой, но, вспомнив о часах, зашёл в магазин.

- Я бы хотел купить часы, – краснея, обратился он к продавцу. – Вы могли бы мне что-нибудь посоветовать?

- Посоветовать? – переспросил тот. – Недавно мы получили новые электронные часы. В единственном экземпляре. Говорят, это какая-то новая схема, но точность у них поразительная. Если вам нужна прежде всего точность, то рекомендую. Вот посмотрите, они высвечивают секунды, минуты, часы, день недели, число, месяц, год. Они не требуют дополнительной настройки в високосный год, а батарейка здесь служит гораздо дольше, чем в обычных электронных часах.

- Спасибо, спасибо, – бормотал Уинсли, расплачиваясь.

Придя домой, он занялся инструкцией к часам. Внимательно прочитав её и разобравшись, какая кнопка для чего предназначается, Уинсли взял в руки часы, чтобы на практике произвести то, что написано в инструкции.

Он нажал кнопку «выбор». Цифры, указывающие секунды, начали мигать. Он снова нажал на кнопку, переходя к минутам. Здесь он перевёл часы на пять минут вперёд и переключился на часы, затем на дату, день недели, месяц, год. «Интересно, до какого они года?» – подумал Уинсли. Он взглянул на маятниковые часы и недовольно хмыкнул: «Какие же это точные часы, если минуту назад я их поставил правильно, и вот они уже снова отстают!» Но это его не очень заинтересовало по сравнению с той мыслью, что пришла ему в голову перед этим. Если год на этих часах можно переводить, а схема перевода действует по принципу прибавления единицы, то должен быть какой-то цикл, какой-то максимальный год, после которого происходит возврат по крайней мере к году выпуска часов. Какой это год – именно это и хотел выяснить Уинсли.

Он снова выбрал год и нажал кнопку перевода. Значение увеличилось на единицу, затем часы подождали две секунды, и цифры замелькали с немыслимой скоростью. Две тысячи сто, две тысячи пятьсот какой-то год, три тысячи. Часы явно не хотели возвращаться назад.

Уинсли отпустил кнопку и…

Он почувствовал под ногами воздух. Закружилась голова, мышцы тела выполняли какие-то судорожные движения в попытке за что-то зацепиться. Это длилось не больше секунды, но Уинсли показалось, что прошла вечность. «Две тысячи лет», – промелькнула мысль.

Ветки ударили по лицу, по ногам, затормаживая движение. Раздался треск рвущейся ткани, и Уинсли обнаружил себя в довольно неудобном положении: он висел вверх ногами в двух метрах от почвы. Вокруг был лес, недалеко пробегал ручей, а от города не осталось и следа.

Первым впечатлением был полнейший сумбур в голове. Уинсли инстинктивно взглянул на руку, в которой он до этого сжимал часы, и увидел, что она пуста. Видимо, часы он выпустил при падении.

Оценка обстоятельств дала следующее: он висит вниз головой на не очень толстой ветке, которая, по-видимому, собиралась сломаться. Пока Уинсли смотрел на руку, он приблизился к земле больше чем на полметра. Руки и лицо были исцарапаны и избиты при падении, с ногами дело обстояло получше, но сейчас порванные брюки, которые удерживали его в таком положении, пережали правую ногу, и она потеряла чувствительность. Переломов, скорее всего, нет, и вообще он отделался очень легко, если не считать многочисленных синяков и шишек.

Послышался треск, и Уинсли едва успел убрать голову от приближающейся земли. Он перекатился через плечо и распростёрся у корневища могучего дерева. Всё тело ужасно ныло, но он приподнялся и стал массировать пострадавшую ногу. Обессилев, он снова откинулся назад, чувствуя, как восстанавливается кровообращение.

Где-то через полчаса боль в возвратившейся к жизни ноге поутихла, и Уинсли смог довольно уверенно передвигаться. Он подошёл к ручью и окунул лицо в холодную воду. Затем снова посмотрел на окружающие деревья. Что случилось?

Уинсли хотелось бы верить, что это сон. Но чувство реальности подделать невозможно, а оно подсказывало обратное. Может ли это быть сумасшествием? Вероятно, нет. Скорее всего, нет. Вряд ли кто-нибудь вот так сразу и полностью сходит с ума. К тому же на левой руке болела глубокая царапина, и уж это точно не могло быть иллюзией.

Он оторвал от своей потрёпанной рубашки полоску ткани и перевязал царапину. Потом промыл более мелкие раны водой из ручья и поднялся на ноги. Нужно выбираться отсюда.

Солнце медленно опускалось за горизонт. По косым лучам, едва пробивавшимся сквозь роскошные кроны деревьев, Уинсли определил направление. Ручей бежал на юг, и поскольку другой дороги не было, Уинсли решил идти вдоль него, вниз по течению. По крайней мере, меньше вероятность заблудиться. Да и вода всегда под рукой.

Он двинулся в путь. Но не успел пройти и полкилометра, как в кустах заметил что-то поразительно знакомое. Он подошёл поближе. Обломок бетонной плиты, поросший мхом, скрытый молодыми стеблями. Как будто здесь был дом, и эта плита – часть стены. Уинсли пошёл вдоль неё. А это что за борозда? Он отодрал кусок мха. Появились буквы. Руки сами заработали быстрее. И когда весь мох был очищен, перед ним предстала надпись: «Вильсон и Ко, 2024 год».

Двадцать первый век? Интересно. Если это здание уже успело развалиться, то какой же сейчас год?

Надпись Уинсли не поразила. Он считал, что случившееся до этого было гораздо более шокирующим. Теперь же он впал в состояние безразличия ко всему внешнему миру.

Он возвратился к ручью и продолжил свой путь. Когда стало темнеть, он задумался о ночлеге. В таком лесу обязательно должны быть какие-то звери. Нужно устроиться побезопаснее.

Уинсли понимал это. Но ему было безразлично. Он был готов лечь просто так, на голой земле, и уснуть. Опасность его не беспокоила. Возможно, он так бы и сделал, если бы не здравый смысл и случай. Идя вдоль ручья, он увидел дерево, корень которого был подмыт с одной стороны. Образовалось что-то вроде пещеры, защищённой могучими корнями и землёй со всех сторон, а со стороны ручья оставался проход.

Уинсли забрался туда. Пещера была маленькой и сырой. Хотя воды внутри не было, спать на голой земле здесь вряд ли кто-то рискнул бы: влага буквально сочилась из почвы. Уинсли снова выполз из неё и прошёл вдоль берега, собирая сухие ветки. Было уже довольно темно, когда он закончил это занятие и вернулся к пещере. Здесь он сложил собранное аккуратно на землю и стал устраивать постель. Вытянуться во весь рост было невозможно, но здесь лучше, чем там, снаружи. С приходом ночи он стал чувствовать опасность, собиравшуюся в воздухе. Поэтому, устроившись поближе к дальней стенке, вход он забаррикадировал наиболее колючими из оставшихся веток, подопря их более толстыми так, чтобы всё это сооружение не рухнуло при малейшем натиске. И лишь после этого он уснул, свернувшись калачиком.

Ночь прошла тревожно. Проспал Уинсли недолго. Начали чувствоваться жёсткие ветви, кроме того, снаружи слышались шаги и фырканье, а издалека доносился вой. Уинсли со страхом смотрел на стенки пещеры, и ему казалось, что вот-вот кто-то прыгнет на них, и они не выдержат, и он, Уинсли, окажется беззащитным перед атакующим зверем.

Взошедшее солнце положило конец этим страхам. Уинсли выполз из пещеры и упал лицом прямо в ручей. Ругая себя за неловкость, он умылся и почувствовал себя немного лучше. Потом он снова двинулся в путь. Он верил, что здесь где-то есть люди, нужно только их найти. Конечно, его вера была безо всяких оснований, но она была, и благодаря ей была цель, которая не давала осознавать, в насколько ужасном положении он оказался.

Он не размышлял о том, что произошло и как он здесь оказался. После того, как мысли немного упорядочились, мир стал восприниматься как нечто само собой разумеющееся, а любые воспоминания о прошлой жизни казались нелепым сном.

Но в то же время он чувствовал, что разум его стал работать чётче, яснее, будто исчезла дымка. «Исчез смог большого города», – подумал Уинсли. Совершенно неожиданно он открыл в себе способность к философии. Здесь просто не было другого занятия для человеческого разума, не нужно было перекладывать бумаги, составлять отчёты. И он размышлял. Не о прошлой жизни. Это ушло. Он пытался представить себе будущее.

Вскоре дал о себе знать желудок. Всю жизнь проведя в городе, Уинсли не знал, чем можно утолить голод в лесу. По дороге он нашёл куст со спелыми ягодами. Допуская мысль о том, что они ядовитые, Уинсли всё же решился попробовать.

Одну за другой он объел полкуста, когда решил, что хватит. Ягоды отлично гасили чувство голода.

Немного подумав, он сорвал все остальные, сделал из рубашки что-то вроде сумочки, высыпал туда ягоды и привязал к поясу. Теперь у него по крайней мере будет что поесть.

Он продвигался вниз по течению ручья, постепенно привыкая к новым условиям. Через два дня он смог впервые взглянуть на то, что с ним произошло, трезво и спокойно. По-видимому, закончила своё действие психологическая защита.

Его несколько удивило, что он ещё ни разу не заинтересовался этим странным событием. Он лишь понял, что только сейчас он обрёл в полной мере все частицы своего «я», разбитого в результате экстраординарных происшествий.

«Постараемся быть объективными, – рассуждал Уинсли. – Чувства говорят мне, что произошло явление, в результате которого я оказался не там, где обыкновенно находился. Итак, чувствам можно либо доверять, либо не доверять. Предположим, что в результате какой-то болезни информация, поступающая с органов чувств, не отражает адекватно состояние объективного мира. В этом случае на пути от органа чувств до обрабатывающего центра она подвергается засорению информацией, уже находящейся в памяти. Возможно повреждение обрабатывающего центра. Однако ни при одном из этих допущений я не получил бы такой полной картины: зрение, слух, обоняние, осязание, вкус. Добавим сюда то, что я вполне слежу за ходом своих мыслей, что у меня нет дурной наследственности и подобного рода заболевания, и получим, что данное предположение неверно.

Значит, чувствам доверять можно. Иными словами, они отражают-таки состояние объективного мира. Хорошо. Я купил часы, пришёл домой, хотел… Стоп!»

Уинсли остановился.

«Продавец сказал: «Точность у них поразительная». Это что же, они всегда показывают точное время? А я их пытался поставить по маятниковым часам. Перемещение во времени – вот объяснение. Припоминаю, что когда я посмотрел на свои настенные часы, их стрелки показывали десять минут восьмого. Я подстроил электронные часы. Это заняло у меня не более двух минут. Потом я снова взглянул на настенные. Минутная стрелка указывала семнадцать минут. А я увлёкся часами и не обратил на это внимания.

Дальше я перевёл год. Падение. Лес кругом. Остатки стены. «Вильсон и Ко, 2024 год». Перемещение во времени. «За» – три факта. А что против?

Что против? То, что наука отрицает перемещения во времени, ещё ничего не значит. Но в том-то и дело, что она ничего не отрицает. Она лишь предполагает, что они невозможны. Что ж, если я предположу, что Земля не круглая, она не станет от этого квадратной. А учёные о времени просто ничего не знают. Итак, против – ничего, кроме здравого смысла. А что такое здравый смысл, как не собрание предубеждений?»

Решив так, Уинсли сделал вывод:

«То, что мы считаем сверхъестественным, на самом деле лишь несколько изменённое представление закона Вселенной. Нашим предкам вертолёт показался бы сверхъестественным».

Ручей продолжал бежать на юг, несмотря на многочисленные изгибы. Он постепенно расширялся и становился более полноводным. Уинсли не раз замечал рыбок, играющих на солнце.

«Интересно, что произошло за это время, – думал Уинсли, совершенно освоившись с мыслью о своём перемещении. – Исчез Нью-Йорк. Может, разразилась война, и все погибли. А может, какая-то катастрофа. Ядерная бомба? Но деревья вполне нормальные, мутаций не заметно. Где же мне искать людей? Я иду на юг, а если бы пошёл на восток, то дня через два вышел бы к океану. На побережье легче найти кого-то, если здесь вообще кто-то остался. С другой стороны, я мог бы заблудиться в лесу. К тому же этот ручеёк рано или поздно впадёт в океан, и там-то скорее всего и будет поселение. Людям всегда нужна пресная вода».

С каждым днём он учился. Однажды ему пришлось обороняться от какого-то крупного хищника (Уинсли не знал, кто это был), после этого он кое-как соорудил копьё с каменным наконечником. Он научился не паниковать при виде обитателей леса, вооружённых клыками и когтями. Он видел одновременно впереди и сзади себя, над головой и под ногами. Он приспособился лазать по деревьям не хуже обезьян. А ручей продолжал вести его на юг.

И с каждым новым днём росла его тревога. Прошло уже несколько месяцев с начала его путешествия, а цели ещё не видно. Нет никаких признаков присутствия людей. А ведь этот район некогда был одним из самых густонаселённых. Неужели он обречён доживать свой век в одиночестве?

Лес постепенно редел. И вот однажды ручей, словно внемля просьбам Уинсли, повернул, наконец, на восток. А вдали показалось строение. Уинсли ускорил шаг.

Строение было ухожено. Невозможно, чтобы оно стояло так долго. Здесь кто-то жил!

Сердце Уинсли заколотилось. Он бегом преодолел последние несколько шагов и постучал в дверь…

Последующие несколько дней Уинсли полностью утратил способность анализировать ситуацию. Очнувшись в комнате с высоким потолком, в удобной кровати, он не мог вспомнить ничего из того, что происходило с ним в эти дни.

Это было для него ново. Он никогда раньше не утрачивал память.

Уинсли сел на кровати. В ту же минуту дверь перед ним бесшумно открылась, и в комнату вошло прелестнейшее создание из всех, кого ему до сих пор приходилось видеть.

Он был захвачен её красотой. На вид ей было не больше двадцати. Но казалось, сама вечность отступит перед нею.

Возможно, не проведи Уинсли полгода в лесу сам, вдали от людей, страстно желая встретить кого-нибудь и постепенно утрачивая надежду, его впечатления были бы другими. Но сейчас у него просто перехватило дух.

- Простите. Ми сообщила мне, что вы пришли в себя. Вам нужна помощь?

Что может случиться с языком за 20 веков? Уинсли понял смысл фразы, но ему показалось, что говорила француженка.

- Что произошло со мной? Это к вам я постучался? Я совершенно не помню, как здесь оказался.

Девушка постояла немного, очевидно, она так же не совсем понимала его, как и он её.

- У вас было сильнейшее нервное потрясение. Когда я открыла дверь, вы вдруг засмеялись, потом упали на пол и стали плакать. Мы были вынуждены дать вам лекарство.

Уинсли жестом остановил её:

- Если можно, говорите чуть помедленнее, пожалуйста, – он тщательно выговаривал слова. – Я не всё понимаю.

- О, да, конечно.

Она снова коротко передала то состояние, в котором он находился, и добавила:

- Вы у нас уже почти две недели. Мы начали волноваться, а сегодня Ми сообщила, что вы очнулись. Я так обрадовалась, что сразу же прибежала сюда.

- Ми? – переспросил Уинсли. – Но здесь никого не было.

- Это домашний компьютер. Она знает обо всём, что происходит в любом уголке дома.

Она не спрашивала у него ни о чём, кроме его состояния. Она оставляла ему право решать, рассказывать о себе или нет.

От предложения перекусить Уинсли не отказался. Девушка вышла, а он ещё долго размышлял о своих чувствах. О чувствах, которые были для него новы. Никто в его жизни никогда не производил на него такого впечатления.

После обеда его потянуло в сон, и проснулся он лишь на следующее утро.

Было рано, только начало светать. Уинсли вдруг почувствовал необычайную бодрость. Вчерашнее разбитое состояние исчезло полностью. Он подошёл к окну.

- Открыть? – спросил женский голос откуда-то.

- Кто это? – вздрогнул Уинсли.

- Это Ми, – мягко произнёс голос. Только сейчас Уинсли понял, что он говорит без акцента.

- Да, открой, пожалуйста.

В тот же миг стекло перед ним бесшумно исчезло.

- Я уже устал удивляться, – пробормотал Уинсли.

Снаружи донёсся плеск воды.

- Так ты – компьютер? – спросил он после некоторого размышления.

- Да. А разве в этом есть что-то удивительное?

- Я уже устал удивляться, – повторил Уинсли.

Несколько минут они молчали. Медленно светлело небо.

- Девушка… – начал было Уинсли и остановился.

- Её зовут Элеонор. Она – дочь владельца этого дома, приехала к нему погостить.

- Она говорила не так, как я. Для меня было новым произношение некоторых слов, многого я не понимал. А ты говоришь без акцента.

- Я – компьютер.

Если бы собеседник был человеком, он непременно пожал бы плечами. Уинсли просто ощутил, как Ми мысленно сделала то же.

- Вы говорите на староамериканском. По роду занятий профессора я знаю этот язык.

- Профессора?

- Отца Элеонор. Он специализируется по истории США. Так называлось государство, существовавшее на этой территории…

- Нет, по-моему, я ещё не разучился удивляться, – покачал головой Уинсли.

- Вас снова что-нибудь тревожит?

- Я хочу лишь сказать, что считал жизнь довольно скучной и утомительной штукой, напрочь лишённой каких-либо приключений. А потом на меня как посыпались эти самые приключения на пару с чудесами…

- Наверное, был какой-то толчок, какое-то самое главное приключение, – заинтересовалась Ми.

- Да, как раз так и было, – согласился Уинсли.

- С точки зрения психологии я могу проанализировать ваше состояние. По неизвестным, но вполне предсказуемым причинам вы предпочитали смотреть на жизнь пессимистически, рассматривать мир с худшей его стороны. Произошло некое событие, выбившее вас из колеи, и ваша пессимистическая установка рассыпалась. Вы просто стали воспринимать мир таким, какой он есть.

Уинсли хотел что-то сказать, но Ми вдруг перебила его мысли:

- Ой, профессор уже проснулся. Рановато он сегодня. Наверное, не терпится поговорить с вами.

- ?!

- Элеонор попросила его не делать этого по крайней мере вчера. Понимаете, проф иногда очень увлекается. А вчера, когда я сообщила, что вы разговариваете на староамериканском, он просто не знал, куда себя девать.

- Вот уж поистине и у стен уши есть!

- Да, некоторые считают, что в этой старинной поговорке выражается древняя мечта человечества – иметь домашний компьютер, – в голосе Ми чувствовалась ирония. – Но я думаю, что профессор подождёт до завтрака.

- Я, впрочем, не возражал бы, если бы он захотел поговорить со мною прямо сейчас.

- Но есть же какие-то правила приличия! – наигранное возмущение. Дальше обычным голосом:

- К тому же Элеонор хотела присутствовать при разговоре – если вы не будете возражать – а она сейчас спит.

- Если я не буду возражать? – удивился Уинсли.

Голос Ми снова стал мягким:

- Я вижу, вам нравится Элеонор?

Уинсли почувствовал, что смущается.

- Ни одна девушка ещё не производила на меня такого впечатления. Впрочем, это может быть следствием стресса.

- Mon cher ami - мой дорогой друг, я лишь хочу повторить вам, что в результате этого стресса вы стали воспринимать мир таким, какой он есть. Зачем отказываться от маленьких его радостей? Если вы способны их заметить, вы способны ими насладиться. Не пытайтесь возвратить себе старый взгляд на вещи. Он только отравит вам жизнь.

Уинсли вдруг понял, что этот странный компьютер может быть хорошим другом.

- Я вижу, что через десять минут ты нас поженишь, – рассмеялся он.

- А почему бы нет? – с улыбкой ответила Ми.

- Да мы с ней даже не общались. Она лишь спросила, хочу ли я есть.

- Что ж, даже чудеса начинаются обычно.

- Я бы не сказал, что моё приключение началось совсем обычно, – возразил Уинсли, а потом внезапно сообразил, что приключение-то началось с того, что у него безнадёжно испортились часы. – А знаешь, ты права. Но только я не знаю, нравлюсь ли я ей.

- Давай сделаем так, что ты ей понравишься, – предложила Ми. – Пусть это будет нашей маленькой тайной.

- А это возможно?

- Безусловно! Для начала я предложила бы побриться.

Уинсли попробовал свою реденькую бородку, выросшую за время путешествия, и содрогнулся:

- И в этом виде я предстал перед ней? Я, наверное, выгляжу ужасно.

- Ничего, – успокоила его Ми. – Согласно весёленькой теории эволюции ваши предки выглядели похуже. К примеру, зачем им этот козырёк над глазами?

Слева от него появилось изображение. Уинсли в ужасе отпрянул от него:

- Что это?

- Это ваш предок, по теории Дарвина.

- Фу, ну ты меня и напугала. Я-то уже подумал было, что это зеркало, – Уинсли снова посмотрел на изображение. – Хм, а зеркало здесь есть?

Мгновенно рядом с питекантропом появилось зеркало. Уинсли долго сравнивал два портрета и наконец решил:

- Да, в некоторых отношениях я несомненно выигрываю. Интересно, когда я успел нарастить эти мышцы? Вот побреюсь, помолодею лет на двадцать… Слушай, а как мне раздобыть бритву? Свою-то я как-то забыл взять.

- Это, пожалуй, наименьшая проблема. Возле вашей кровати на столике.

Уинсли подошёл к столику и с недоумением взял в руки небольшой прямоугольный предмет.

- Это бритва?

- Ну да!

Он снова сравнил два изображения.

- Знаешь, я должен тебе признаться, что хотя внешне я не очень похож на него, но внутренне мы, вероятно, братья-близнецы. Я ума не приложу, как ею пользоваться.

- Приложите её любой стороной к вашей бороде. Здесь всё просто. Изобретатели решили, что поскольку на ладонях волосы не растут, то защиты ставить не нужно. Она уничтожает только волосы, – Ми с интересом спросила:

- А вы действительно никогда раньше не видели такой штуки? Ведь она в ходу уже лет двести.

Уинсли справился с остатками бороды и довольно посмотрел в зеркало:

- Вот так-то лучше! Слушай, Ми, как ты думаешь, почему я разговариваю на староамериканском?

Стало тихо. Вдали слышался плеск волн. Наконец, Ми спросила:

- И вы не знаете никакого другого языка?

Уинсли отрицательно покачал головой:

- Я с детства впитал этот язык от окружавших меня людей, он для меня естественен.

- Но он нигде не сохранился! Современный язык в простейших фразах совместим с ним, но в остальном это небо и земля. Староамериканский в таком виде не существует уже больше тысячи лет.

Снова тишина.

- Ладно, не буду забивать тебе мозги всякой чепухой, – решил Уинсли. – Можешь не угадывать. Я расскажу всё как видел сам, а ты решишь, что это было.

И он рассказал всё начиная с того момента, как у него остановились часы, и закончив тем, что он постучался в дом. Когда он закончил, Ми произнесла:

- Версия о вашем сумасшествии – наименее правдоподобная из всех существующих. Во-первых, целостная картина прошлой жизни. Потом безо всякого разрыва, болезни и прочего – целостная картина этого мира. Вы разговариваете на староамериканском и не знаете этого приспособления. Вы удивлялись по поводу многих вещей, которых не было в XX веке…

- А разве сумасшедший этого не сделал бы?

- Нет. Если он, конечно, не учёный-историк. Да и то вряд ли. Если бы современный человек вообразил, что он пропутешествовал во времени, всё равно такие вещи, как бритва, оставались бы для него знакомыми: он привык к ним с детства и просто не замечал бы их. Нет, гораздо проще предположить, что вы действительно переместились во времени, хотя современные исследования не подтверждают такую возможность.

Ми немного помолчала.

- Но скажите…

Пауза.

- Меня зовут Джейкоб Уинсли, – поспешно представился Уинсли. – Но зови меня Джейк.

- Скажите, Джейк, – продолжил компьютер, – вам больше нравилась та жизнь?

Уинсли задумался. Блуждая по лесу долгие месяцы, он мечтал иногда о том, как хорошо было бы возвратиться в тёплый уют своей квартиры. Но потом вспоминал свои чувства при виде начальника или кипы бумаг на своём столе и понимал, что там было едва ли лучше, чем в лесу. А потом он увидел Элеонор…

- Нет, – решительно произнёс Уинсли. – Там я был чужой. У меня не было друзей. Я никогда ни с кем просто не говорил так, как с тобой.

Молчание.

- Спасибо, – еле слышно произнесла Ми.

Увидев отца Элеонор, Уинсли растерялся: на вид тому было лет тридцать-тридцать пять. Но Ми, почувствовав его состояние, шепнула ему на ушко (она умела проделывать и такое), что видимый возраст не имеет значения, поскольку среднестатистическая продолжительность жизни сейчас равняется 223 годам.

Профессор оказался высокого роста, широкий в плечах и без очков (Уинсли считал, что любой Ph.D. обязательно должен быть в очках). Он дружелюбно пожал Уинсли руку:

- Джозеф Хэйсл Райз – к вашим услугам.

Небольшой акцент чувствовался в его произношении, но говорил он по-староамерикански.

- Джейкоб Уинсли, – ответил Уинсли. – Но лучше просто Джейк.

- А меня – лучше просто Джо, – профессор, казалось, искренне обрадовался такому обороту. – А это – Элеонор, моя дочь. Вы уже видели её. Знаете, в этом доме я живу сам, и я сам себе хозяин…

- Так уж и сам?! – послышался голос.

- Но, Ми, ты же всегда здесь. Я уже считаю тебя частью себя самого. Не знаю, как бы я смог без тебя работать. Да, – продолжил профессор, обращаясь снова к Уинсли, – я сам себе хозяин. Но когда приезжает Элеонор, всё сразу же меняется. Начинается какой-то заговор против меня. Завтракать, обедать и ужинать мне полагается в точно установленное время, запрещается работать по ночам. Даже на то, чтобы поговорить с гостями, нужно спрашивать особого разрешения.

Элеонор лишь улыбалась (Уинсли потом узнал, что Ми переводила для неё весь разговор синхронно).

Они поболтали ещё немного о пустяках, делая обстановку всё более и более непринуждённой. Наконец, Уинсли сказал:

- Вам, вероятно, будет интересно узнать, кто я, почему я пришёл сюда, где я был до этого. Мы с Ми обсуждали уже этот вопрос, и она только подтвердила то, что я решил для себя полгода назад.

- Я могу воспроизвести ваш рассказ, – послышался голос Ми, – и избавить вас от повторений.

Уинсли согласился. И тут же услышал свой голос со стороны.

Когда запись закончилась, профессор вскочил с кресла:

- Невероятно! Какой, вы говорите, год вы оставили?

- 1987.

- Сейчас 3821-й. 1834 года! Но вы правы: перемещение во времени – самый правдоподобный ответ. Мы ведь ничего не знаем о времени. А о ложных воспоминаниях мы знаем больше, чем достаточно, чтобы отмести их возможность. К тому же староамериканский… Ми, у тебя есть карта Нью-Йорка за 1987 год?

- Нет. Первая карта после 1987 года – 2005 год.

- Давай!

Посреди комнаты появился объёмный макет Нью-Йорка.

- Стереоизображение, – прошептала Ми в ухо Уинсли.

Немного изменился за восемнадцать лет. Но Уинсли без труда обнаружил место, где он работал.

- Да, я работал я здесь, – указал он, – а жил вот здесь.

- Как называлась фирма?

- «Эриксон и Ко». Оптовая торговля сахаром.

- Ми, дай в полную величину.

У Уинсли замерло сердце. Вот он – хорошо знакомый вход; кажется, шагни – и тебя охватит хорошо знакомая обстановка. Скромная вывеска: «Эриксон и Ко».

- В 2005 году эта компания ещё существовала, – заключил профессор. – Можешь убирать, Ми. Итак, ещё одно подтверждение. Что ж, этого больше, чем достаточно.

И он набросился на Уинсли с десятками вопросов. Уинсли с удивление обнаружил, что Райз знает его время гораздо лучше, чем он сам. Джо возразил:

- Я знаю лишь общие детали. А меня интересует жизнь. Подробности.

Уинсли вспоминал всяческие пустяки, по его мнению, но каждый такой пустяк приводил профессора в неописуемый восторг.

- Да вы – настоящий клад для науки, – заверял Райз.

Неизвестно, долго ли это всё продолжалось бы, если бы Ми не объявила, что пора обедать. Профессор с сожалением закончил свой допрос и взял слово с Уинсли, что они ещё поговорят на эту тему. После этого он попросил Ми накрыть обед через десять минут и скрылся в своём кабинете.

Элеонор подошла к Уинсли:

- Вы простите папу, он иногда бывает не совсем тактичен, когда дело касается истории.

- Всё хорошо. Я рад, что могу помочь ему в чём-то. Ведь я его гость.

- Вы можете чувствовать себя здесь, как дома. У вас же нет другого дома.

- Он остался далеко в прошлом.

- Я провожу вас в столовую, – решила Элеонор. – А после обеда покажу все комнаты.

- Спасибо.

Тем временем Райз у себя в кабинете советовался с Ми:

- Ну, что ты об этом думаешь? Сумасшествие не проходит ни по каким параметрам. Остаётся ещё одно разумное объяснение. Он может зачем-то обманывать нас. Маловероятно, но…

- Он – мой друг, – сказала Ми твёрдо.

- Что ж, я знаю, что на твои детекторы можно положиться. Значит, только одно…

- Да, ты прав. Какая-то временная аномалия, связанная с часами.

- Элис, но ты-то понимаешь, что это значит? Я сам могу отправиться в то время и изучить его! Сам!

- Боюсь, дорогой, тебе придётся ждать для этого ещё пару тысяч лет. Может, к тому времени учёные и додумаются до чего-нибудь. А может, и нет. Но не расстраивайся. Ведь Джейка можно назвать даром богов. Для тебя. А Элеонор – это дар богов для него.

- Элеонор? Ему нравится Элеонор?

- Тс! Оставим их. Пусть сами выясняют свои отношения. Но я была бы не против, если бы они поженились.

- Поженились? Элис, ты о чём?

- Вспомни, ей уже двадцать пять. А Джейк – отличный парень. По-моему, он ей понравился.

- Что ж, я возражать не буду. Пусть решают они. Но, Элис, 1987 год. Перестройка в СССР, окончание холодной войны, Рейган, Тэтчер…

- Джо, ты неисправим! Пойдём, а то к обеду опоздаешь.

Пожелав Джейку спокойной ночи, Элеонор побежала в свою комнату и бросилась на кровать.

- Элли, – позвала Ми.

- Что, мама?

- Ты хорошо себя чувствуешь?

Элеонор молчала. Потом, наконец, произнесла:

- Да, мама.

- А почему ты плачешь?

Она всхлипнула.

- Мама, он не обращает на меня внимания.

- Кто, Джейк?

- Ну да. Когда я водила его по дому, он интересовался всем, а со мною был только вежлив.

- А зачем тебе его внимание?

Девушка снова всхлипнула:

- Не знаю.

Посреди комнаты появилась фигура женщины лет тридцати. Женщина подошла и села на стул рядом с кроватью.

- Теперь я понимаю Джейка, – произнесла она. – Он как-то сказал, что ещё не разучился удивляться. Похоже, я тоже не разучилась. Элли, я могу тебя уверить, что Джейка ничего из того, что ты ему показывала, не заинтересовало больше, чем ты.

Элеонор села и посмотрела женщине в глаза:

- Правда, мама?

- Правда. А сейчас он думает то же самое о тебе, он считает, что лишь вежливость руководила тобою, когда ты предложила ему посмотреть дом.

- О! Я сейчас же…

- Элли , уже поздно. Завтра будет ещё один день.

- Но Джейк, он нас не покинет?

- Папа сказал, что он его не отпустит, пока не выяснит его точку зрения по поводу окончания холодной войны.

- Ну, я уверена, что папе после этого захочется узнать ещё что-нибудь, – Элеонор засмеялась. Потом её лицо вдруг стало грустным. – Мама, а это правда, что папа любил тебя ещё больше, чем историю?

- Да. И он по-прежнему страдает. Иногда, разговаривая с ним, я замечала в его глазу блеск. Он, конечно, старается скрыть, но он забывает, что я вижу не глазами. Даже сейчас, когда прошло столько лет, ему всё так же иногда снится авария, и он кричит во сне, зовёт меня. А я только разбужу его и сделаю вид, что ничего не произошло. Но он смирился с тем, что я всегда рядом, но в то же время меня нет. Он верит, что я снова когда-нибудь стану человеком из плоти и крови.

- А ты веришь?

- После Джейка я поверю чему угодно. Если же серьёзно, то посуди сама: когда случилась авария, никто не знал, что человек может жить в компьютере. Но нашлись у папы друзья. Они сами предложили ему такой вариант, зная, что я для него значу. А сейчас они ведут исследования по обратному процессу. И я верю: раз у них получилось одно – получится и другое.

- Да, конечно. Мама, а тебя действительно удивляют путешествия во времени?

- Сами путешествия, их возможность – нет, не удивляют. А вот то, что Джейк случайно переместился в наше время, случайно постучался в дом нашего папы-историка, и вы с ним случайно влюбились друг в друга. Вероятность всех этих событий вместе взятых практически равна нулю. Я не удивлюсь, если…

- Если что, мама?

- Если он после свадьбы…

- Мама!

-Ну ладно, это вам решать. Если он серьёзно займётся наукой и окажется тем человеком, который снова возвратит мне плоть.

PS (От Элеонор).

Свадьба была 8 сентября. Вас интересует точное время, когда мы обменялись кольцами? Не могу ничем помочь. Джейк потерял свои сверхточные часы, а я не отпущу его искать их. Да он и не стремится.

PS(второй).

А наукой он всё-таки занялся, причём ещё не зная маминой истории!

Алексей Павлович – пример такого непозволительно ошибавшегося человека. Как ни пытались наставить его на путь истинный Свидетели Иеговы, баптисты, святые отцы католической церкви, мусульмане – бесполезно. Даже митрополита нашей православной церкви, хотя – нужно отдать ему должное – и в довольно мягких выражениях, но всё же послал подальше.

– Не верю! Ни единому слову вашему не верю! Вот Бог сотворит для меня чудо – тогда поверю. А так – дудки.

Ему объясняли, что Бог и так милостив к нему, что своим положением нынешним в обществе он обязан Всевышнему, а он неистовал:

– Никому я ничего не обязан! Пахал бы Бог за меня, а я сидел бы в садике и нюхал цветочки, – тогда был бы обязан. А я сам, своими руками всё это сделал.

Что ж, великие люди тоже иногда говорят глупости.

Алексей Павлович был известным учёным-энциклопедистом. Очень прославился благодаря своим открытиям в области физики элементарных частиц.

А ещё он был философом. Великолепным, ярким философом, книги которого раскупались за считанные часы. Люди зачитывались его исполненными горячего гуманизма произведениями. Он был словно пророк, направляющий читателей на путь добра.

Тем и интересны выдающиеся люди, что они ведут всех остальных по пути наименьшего греха, тогда как сами предпочитают другую дорогу.

Был грешок и у Алексея Павловича. Проповедуя вечную любовь, он так быстро влюблялся и так часто изменял жене, что те, кто об этом знал (надо отметить, что весьма немногие), были просто в шоке.

Всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Жизнь тоже преходяща. Отшвартоваться от этой пристани пришлось и Алексею Павловичу (кстати, он был отнюдь не стар: 62 года или около того). Душа его, как и полагается в подобных случаях, поднялась на небо для определения его заслуг и помещение его на постоянное местожительство в ад или в рай.

Распределяющий открыл личное дело Алексея Павловича и принялся усердно изучать его.

– Так, новые открытия… Новые идеи… – бубнил он. – Восемнадцать тысяч человек, спасшихся благодаря философским установкам. Неплохо, весьма неплохо.

Алексею Павловичу, успевшему свыкнуться с существованием загробной жизни, немного полегчало.

– Значит, мне в рай? – с надеждой спросил он.

– Подожди. Дочитаю дело, тогда и скажу, – недовольно проворчал распределяющий. – В рай, конечно, много идут, но кто его знает, что у вас за случай.

Он читал дело дальше, и вдруг нахмурился.

– Нет, в рай вам не попасть, – решительно заявил он.

– Но…

– У вас положительно статья за прелюбодействие.

– Но, постойте, – запинался Алексей Павлович, – я же сам видел, как человек до меня с такой же статьёй прошёл в рай.

– Так не сравнивайте же его интеллект и ваш. Да он не понимает даже, что такое прелюбодействие. За что же его судить? Другое дело, когда вы, отдавая полностью себе отчёт…

«Вот чёрт меня подери, – думал Алексей Павлович, направляясь в ад. – Был бы серой посредственностью, сидел бы тихо – был бы сейчас в раю. А так старался, сколько делал – для людей же делал… Ничто не ценится».

Ага, вот они, двери в ад. Алексей Павлович узнал их по табличке, прибитой словно наспех, как-то неровно. Табличка гласила: «Оставь Надежду всякий входящий сюда». Надежда почему-то была написана с большой буквы. Сбоку был прибит гвоздик, а под ним выцарапана надпись: «Надежду можно повесить здесь».

Алексей Павлович глубоко вздохнул и открыл дверь. Никаких следов адского пламени. Хотя нет. Чуть справа от него стоял вырезанный из фанеры язык пламени и под ним табличка: «Адский огонь. Трепещите, обречённые!»

Впереди, насколько хватало глаз, было поле, на горизонте сливавшееся с небом, и вдаль уходила дорога.

Он пошёл по дороге. Через некоторое время показался большой щит с надписью: «Вечные муки. 2 км».

Интересно устроен ад. В небе ярко светило солнышко, пел жаворонок, на полях колыхалась зелёная пшеница.

Вот и поселение какое-то. При въезде указатель: «Вечные муки. Добро пожаловать, грешники!» Алексей Павлович пошёл по улице. Богато же живут черти. У каждого свой собственный дом. А где же грешники?

Тут он заметил кого-то в саду близ одного из домов. И чуть не сел.

– Александр Сергеевич, вы ли это?! – воскликнул он.

– А, Алексей Павлович, – заметил его Пушкин. – Проходите, проходите. А мы вас уже давно ждём. Всё боялись, что вас в рай спишут. Ну да всё обошлось. Рассказывайте, что там нового.

Разговор их длился около часа.

– И всё же я не понимаю, – заметил Алексей Павлович, – какой же это ад!

– Ад самый настоящий, – заверил его Пушкин. – А понимать тут нечего. Человек накладывает отпечаток на своё окружение. И каков человек, таков и отпечаток. Анаксимандр рассказывал, что ещё застал те времена, когда здесь было что-то похожее на адский огонь. Но потом пришли Сократ, Платон, Аристотель и многие другие. А когда появился Эйнштейн, все вообще были в полном восторге. Да мало ли нас здесь. И все принесли сюда часть себя. Человек накладывает отпечаток. Видел бы ты, на что стал похож рай.

Александр Сергеевич побледнел, что-то вспомнив. И Алексей Павлович понял, что, пожалуй, был прав в том, что не был серостью при жизни, и благодарил Бога, что Он воздал ему по заслугам на небесах.